Анастасия Курмагожина – Тайна Шепчущей Тени (страница 3)

Марк медленно опустил телефон. Он посмотрел на Нику. Она слышала только его часть разговора, но по его лицу все поняла.

– Он… он знал, – прошептала она. – Знает, что мы нашли книгу.

Марк кивнул. Его лицо было каменным.

– Он наблюдает. Или у него есть доступ к информации полиции. Или… – его взгляд упал на книжку, лежавшую на столе, – или он просто предсказуемо играет свою роль, а мы – свою.

Он подошел к столу и снова открыл «Хроники Агнца» на первой странице. «Грех: Безразличие». Что это значило? В чем заключалось «безразличие» Елены Соколовой? И какие «грехи» будут вменены остальным трем?

«Второй конь рыжый. Война».

Где-то в городе уже была выбрана следующая жертва. Человек, чья жизнь или деятельность, в извращенном сознании убийцы, олицетворяла Войну. И они ничего не знали. Ни имени, ни места, ни времени.

У них была только старая книга, ключ и растущее ощущение, что они бегут по темному тоннелю, а стены вокруг медленно, неумолимо сдвигаются.

Тишина в офисе повисла густая, тяжёлая, как похоронный саван. Далекие гудки машин за окном казались теперь звуками другого, нормального мира, к которому они уже не принадлежали.

– Он следит за нами, – наконец выдохнула Ника, её голос дрожал. – Как? Полиция? Наши телефоны?

Марк медленно покачал головой, его взгляд был прикован к потрёпанной обложке «Хроник Агнца».

– Не обязательно. Он психопат с мессианским бредом, но не глупец. Он спланировал всё. Вокзал… он знал, что мы найдём книгу. Знал, что мы её изучим. Этот звонок… это часть ритуала. Подтверждение, что мы на правильном пути. Его пути.

Он резко подошёл к доске, висевшей на стене, и схватил маркер. Красным цветом он вывел заглавными буквами:

ЕЛЕНА СОКОЛОВА. ЖЕРТВА 1. ЧУМА. ГРЕХ – БЕЗРАЗЛИЧИЕ.

Ниже, оставив место, он написал:

ЖЕРТВА 2. ВОЙНА. ГРЕХ – ???

– Лаборатория ничего не даст, – безжалостно констатировал Марк, глядя на записи. – Отпечатков не будет. Бумага и чернила старые, купленные за наличные десять лет назад. Это тупик.

– Тогда что нам делать? – спросила Ника, подходя ближе. Её глаза искали в его лице хоть крупицу уверенности.

– Мы делаем то, что всегда делаем в тупиках. Лезем в грязь. Идём туда, где пахнет людьми. – Он бросил маркер. – Поедем к мужу Елены. Сейчас.

Он уже надевал пальто, когда его рабочий телефон снова зазвонил. Блейк.

– Марк, плохие новости. Муж Елены Соколовой, Артём Соколов. Его нашли полчаса назад в их квартире. Мёртвым.

Марк замер, сжимая трубку. Холодная волна ярости и отчаяния прокатилась по нему. Они снова опоздали. Убийца был на два шага впереди.

– Самоубийство? – скрипнул он, уже зная ответ.

– Предварительно – да. Висящим на трубах в ванной. Но… – Блейк замолчал, и в паузе слышалось недоумение. – Но на зеркале губной помадой написано: «Миру мир».

«Миру мир». Ирония? Насмешка? Или часть послания?

– Ничего не трогай. Мы уже в пути.

Квартира Соколовых находилась в тихом, престижном районе, но сейчас её покой был взорван мигалками полицейских машин и толпой зевак. Воздух в прихожей был спёртым, пахнущим дорогими духами и поднимающимся из ванной комнаты запахом смерти.

Блейк встретил их у двери, его лицо было серым от усталости.

– Всё чисто. Ни следов взлома, ни борьбы. Компьютер включён, на рабочем столе – открытое письмо. Мол, не вынес горя, винит себя в том, что не уберёг жену.

Марк молча прошёл в ванную. Тело Артёма уже сняли, но петля всё ещё болталась на трубе. И было то самое зеркало. Кривые, размазанные буквы алой помадой: «МИРУ МИР».

– Он не убивал себя, – тихо, но твёрдо сказала Ника, стоя на пороге. Она смотрела на идеально чистую раковину, на аккуратно разложенные полотенца.

– Нет, – согласился Марк. – Его убили. Заставили написать прощальную записку. А потом повесили. И оставили эту… подпись.

Он подошёл к зеркалу вплотную, всматриваясь в отражение, в свою собственную искажённую болью тень.

– Война, – прошептал он. – Всадник Войны. Он не просто убивает. Он сеет хаос. Он превращает горе в фарс. Самоубийство мужа первой жертвы… это идеальный информационный вирус. Это заставит говорить весь город. Это – война против спокойствия, против порядка.

Он резко отвернулся от зеркала.

– Блейк, обыщите всё. Ищите любую связь между Артёмом и его женой, которая могла бы намекнуть на «войну». Конфликты на работе, судебные тяжбы, долги, что угодно.

Он вышел из ванной, чувствуя, как стены смыкаются. Убийца не просто предсказывал их действия. Он играл с ними, как кошка с мышкой. Он дал им первую жертву, зная, что они прибегут ко второй, и устроил для них это представление.

Ника последовала за ним в гостиную. Она смотрела на семейные фотографии на камине: Елена и Артём, счастливые, улыбающиеся.

– Он не просто убивает, Марк. Он… ставит спектакль. С декорациями и реквизитом. Ключ, книга, помада на зеркале…

Марк остановился у окна, глядя на огни города. Где-то там ходил человек, который в своём безумии возомнил себя библейским пророком, снимающим печати с Апокалипсиса. Он был хитер, методичен и безжалостен. И он только разминался.

«Второй конь рыжый. Война стучит в дверь».

Марк обернулся к Нике. В его глазах горел холодный, стальной огонь.

– Он думает, что пишет историю. Что он – режиссёр. Но у каждой пьесы есть конец. И мы его напишем.

Он посмотрел на окровавленное послание на зеркале, видное из гостиной.

– Просто скажи мне, Ника… какой будет его следующий акт?

Воздух в квартире Соколовых стал густым и липким, словно пропитанным невысказанными словами и замершими эмоциями. Марк отвернулся от зеркала с его зловещим посланием. Его взгляд упал на прикроватную тумбу в спальне. Что-то было не так. Лёгкий след пыли на полированной поверхности дерева образовывал идеальный прямоугольник – как будто от небольшой коробки или книги, которую недавно убрали.

– Ника, – позвал он тихо. – Подойди.

Она подошла, всё ещё бледная, но собранная.

– Что такое?

– Здесь чего-то не хватает, – он указал на след. – Сфотографируй и спроси Блейка, не изымали ли они что-то отсюда.

Пока Ника занималась этим, Марк медленно обошёл спальню. Его взгляд скользнул по кровати, шкафам, туалетному столику. Ничего. Но его внутренний детектор, тот самый, что годами настраивался на улавливание лжи и нестыковок, тихо, но настойчиво трещал.

Ника вернулась, покачивая головой.

– Блейк говорит, ничего не трогали. Протокол обыска ещё не начинали.

Значит, кто-то побывал здесь до полиции. Или после, под прикрытием суматохи. Убийца? Или кто-то другой?

Внезапно из гостиной донёсся приглушённый, но настойчивый звук вибрации. Не телефона, а чего-то мелкого, металлического. Марк и Ника переглянулись и вышли обратно.

Звук шёл из-под дивана. Марк наклонился и, надев перчатку, достал старый, потрёпанный сотовый телефон. Немая модель, без сим-карты. Экран мигал, оповещая о низком заряде батареи и… о новом сообщении.

Сердце Марка учащённо забилось. Он нажал кнопку. На чёрно-белом экране высветился текст, составленный из букв, вырезанных из газет и сфотографированных:

«СКАЗАНИЕ О ЕЛЕНЕ И АРТЁМЕ. ОНА ВИДЕЛА СТРАДАНИЯ МИРА С ВЫСОТЫ СВОЕГО КАБИНЕТА И ОТВЕРНУЛАСЬ. ЕЁ БЕЗРАЗЛИЧИЕ БЫЛО УДОБРЕНИЕМ ДЛЯ ПОЧВЫ, НА КОТОРОЙ ВСХОДИТ ЧУМА. ОН ЖЕ ПИТАЛСЯ РАЗДОРОМ. КОРМИЛСЯ У СТОЛА ВОЙНЫ, ПРОДАВАЯ ЖЕЛЕЗО И ОГОНЬ ТЕМ, КТО ЖАЖДАЛ КРОВИ. ИХ СОЮЗ БЫЛ СОЮЗОМ ЯДОВ. АГНЕЦ ВИДИТ ГРЕХ. АГНЕЦ НАКАЗЫВАЕТ.»

Ника, читавшая через его плечо, сдавленно ахнула.

– Продавал железо и огонь… Он был оружейным бароном? Но Соколов… я проверяла, он владел логистической компанией.

– Которая могла заниматься чем угодно, – мрачно закончил Марк. – Нелегальные поставки, обход эмбарго. «Железо и огонь» – метафора оружия. Убийца не просто выбирает жертв наугад. Он карает за конкретные, с его точки зрения, прегрешения. Безразличие фармацевтического менеджера и… торговля смертью её мужа.

Он снова посмотрел на сообщение. «Агнец видит грех. Агнец наказывает». Это была не просто мания величия. Это была система. Извращённая, но логичная в своём роде.

– Он забрал что-то из спальни, – тихо сказала Ника, следуя за ходом его мыслей. – Что-то, что подтверждало его правоту. Доказательства «греха» Артёма.

– И оставил нам это, – Марк потряс телефоном. – Как оставляют учебник для отстающего ученика. Он пытается нас… научить. Объяснить свою логику.

Он чувствовал, как его тошнит от этой игры. От этого высокомерного, смертоносного морализаторства. Убийца ставил себя на место судьи, присяжных и палача, а их, Марка и полицию, – в роль зрителей, которые должны оценить масштаб его «правосудия».