Анастасия Конюх – Громкость любви (страница 3)

Наконец-то дверь приоткрылась, и вошёл мальчик.

Светлые волосы падали на лоб, зелёные глаза смотрели куда-то в сторону. Казалось он сканировал комнату, а не разглядывал её. Он сел напротив — ровно, без ёрзанья, без той детской суеты, которая всегда колола Киру чужим беспокойством.

Тишина повисла плотная, как вата.

Кира привычно потянулась внутрь себя, чтобы понять — кто он? Что от него ждать? Она всегда так делала: сначала чувствовала, потом смотрела.

И ничего не почувствовала.

Ни отголоска. Ни фона. Ни даже пустоты, к которой она привыкла. Вместо человека — тишина.

Она даже моргнула, будто зрение могло помочь там, где не сработало ощущение.

Это было как нажать на педаль в машине и понять, что она не заведена. Пустота. Не враждебная, не холодная — просто отсутствие сигнала.

— Ты долго смотришь, — сказал он. Без упрёка. Просто факт.

— Ты... — она запнулась, подбирая слово. — Ты как будто не здесь.

Он оглядел себя. Пожал плечами.

— Я здесь. Вон стул подо мной.

Кира моргнула.

— Я не про то.

— А про что?

Она не знала, как объяснить. Как рассказать про этот постоянный шум, про то, что люди всегда звучат внутри неё, а он — нет? Слова казались слишком сложными.

— Ты тихий, — сказала она наконец.

— Я не разговаривал.

— Не поэтому.

Он посмотрел на неё внимательнее. И в этом взгляде не было оценки — только изучение. Для него она просто задача, которую нужно решить.

— А ты громкая, — сказал он. — Даже когда молчишь.

Кира дёрнулась, словно он коснулся чего-то, что никто не должен был замечать.

— Почему?

— Ты морщишься, дышишь часто, пальцами в коленки вцепилась. Это шум. Просто без звука.

Она растерялась. Никто никогда не описывал её так. Обычно люди говорили «спокойная», «тихая», «задумчивая». Никто не видел того, что внутри.

— А ты... — она смотрела на него, пытаясь подобрать слово, которое не будет обвинением. — Ты как стена.

— Хорошая стена или плохая?

— Не знаю. За стеной можно спрятаться.

Он кивнул, принимая информацию к сведению.

— Хочешь, я побуду стеной?

Кира не ожидала. Обычно люди не предлагали. Обычно ей приходилось просить, объяснять, оправдываться.

— Можно просто посидеть, — тихо сказала она. — Рядом с тобой тише.

— Хорошо.

Кира почувствовала легкую радость Ники, и любопытство, но вот со стороны Мая ничего. Стоило ей посмотреть на него, как и Никины эмоции становились тише. Стоило сосредоточиться, чтобы их заметить.

— Я оставлю вас, — сказала Ника.

Дверь закрылась и Кира впервые заметила, что не напряглась. Пальцы разжались. Дыхание выровнялось само. В груди перестало давить.

Эмоциональный шум из соседних комнат не исчез, просто перестал до неё дотягиваться.

— Ты знаешь, что ты особенный? — спросила она вдруг.

— Скорее странный, не правильный.

— Нет, ты хороший.

— Почему?

— Ты не шумишь.

Он задумался.

— И это хорошо?

— Для меня — да.

Он посмотрел на неё. Зелёные глаза задержались на её лице дольше, чем обычно смотрят на новых людей. Он запоминал, как выглядят люди, которые говорят такие странные вещи.

— Тогда буду не шуметь, — сказал он просто.

И в этой фразе не было обещания. Не было эмоции. Просто факт: если это важно для неё, можно так и делать.

Кира почувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Не чужое — своё. Она вдруг поняла, что это, наверное, и есть безопасность.

Не тишина вокруг.

Тишина рядом с кем-то.

Не когда тебя защищают, а когда рядом есть тот, от кого не нужно защищаться.

В дверь тихо постучали — Ника напоминала о времени.

Кира встала. Май — следом.

— Ты ещё придёшь? — спросила она.

— Если ты хочешь.

— Хочу.

Он не ответил. Но когда она обернулась, он кивнул — один раз, коротко, будто ставил галочку в списке дел.

«Прийти. Если она хочет. Отмечено».

Кира вышла в коридор и поняла, что впервые за долгое время у неё не болит голова и ей не хочется уходить.

Глава 2. Тихая гавань

Первое знакомство оказалось судьбоносным, хотя в десять лет слово «судьба» ещё не существует. Есть только «мне с ним спокойно» и «я хочу сидеть рядом».

Ника учила Киру закрываться. Не гасить себя, а ставить внутри перегородки. Разделять: это моё, это чужое. Получалось с переменным успехом.

Спасало рисование. Люди превратились в картины. Вот тёмная — тяжёлые мазки, серо-фиолетовые тени, много боли. Вот светлая — пастель, мягкий свет, прозрачные края. С такими тепло. Можно общаться. Рисование стало её способом дышать.

Но Май… он не был ни тёмной, ни светлой картиной. Он был как лист бумаги, на котором ничего не написано. И от этого странно притягательный.