Анастасия Конюх – Громкость любви (страница 2)

Были и простые вещи. Радость, смех, симпатия. С детьми ей было легче, она почти неосознанно подстраивалась. Если кто-то грустил, она становилась тише. Если кто-то злился, сглаживала. Если кто-то боялся, брала за руку.

Воспитатели говорили:

— Какая понимающая девочка.

Никто не замечал, что она не понимает. Она проживает. И это было тяжело. Она возвращалась из садика выжатой, как губка. Могла внезапно заплакать без причины — точнее, причина была, но не её. Ночью ей снились чужие страхи. Она просыпалась с ощущением, что что-то случилось, хотя в доме было тихо.

В один день в группе стало по-другому. Кира почувствовала это ещё в раздевалке. Воздух был густой, как перед грозой, от которой хотелось сжаться.

Воспитательница улыбалась родителям, поправляла кому-то шарф, кому-то шапку. Голос ровный. Но внутри у неё стояло что-то тяжёлое. Плотное. Почти неподвижное.

Кира замерла у скамейки, не решаясь идти дальше.

— Проходи, Кира, — мягко сказала женщина.

Голос тёплый, а внутри пустота, в которой боль.

Кира сделала шаг. Грудь сжало резко, без предупреждения. Слёзы подступили к горлу, хотя ничего не произошло. Никто не кричал. Никто не ругался. Просто стало невозможно дышать.

Она села на маленький стульчик, уткнулась взглядом в пол и сжала пальцами край кофты. Рядом кто-то смеялся. Кто-то строил башню из кубиков. Всё было как обычно. Только внутри у Киры, всё изменилось. Все её внутренности выкручивало. Она не выдержала и подошла к воспитательнице.

— Вам больно? — тихо спросила она, дёрнув её за рукав.

Женщина замерла на секунду.

— Нет, милая. Всё хорошо, — ответила она автоматически

Это было неправдой. Кира почувствовала, как это «всё хорошо» трескается изнутри. Боль сжигала её изнутри и Кира горела вместе с ней.

Она отошла и закрыла уши ладонями.

— Сделайте потише… — прошептала она, желая избавится от боли, от крика отчаянья, звучащего в её голове.

Но громкость не менялась К вечеру она уже не могла стоять. Голова гудела, как будто в ней говорили сразу много людей.

В тот день у воспитательницы ушёл муж.

Кира этого не знала.

Она просто заболела. И после этого болезни стали возвращаться снова и снова. Простуда, ангина, бесконечные головные боли и шум в ушах. Мама водила её по врачам. Кабинеты пахли лекарствами и чужой тревогой, от которой становилось только хуже. Физически она была здорова. Просто у неё могла внезапно подняться температура, пропасть голос или заложить уши. Продолжалось такое не больше нескольких дней.

В школе с чужими эмоциями стало взаимодействовать ещё сложнее.

На перемене одноклассницу вызвали к доске. Она шла медленно, уже зная, что ошибётся. Кира почувствовала это раньше, чем та открыла рот, тонкую, колющую тревогу.

— Ну? — спросила учительница.

Девочка запнулась. В классе кто-то тихо хихикнул. Киру накрыло. Стыд чужой, резкий, обжигающий, ударил так, что у неё перехватило дыхание. Будто это её саму поставили перед классом. Будто это она стоит под взглядами, которые давят сильнее слов.

Она сжала край парты, ногти впились в дерево.

— Садись, два, — отрезала учительница.

Кто-то засмеялся уже громче.

Кира не выдержала. Она уткнулась в тетрадь, чтобы никто не видел, как у неё текут слёзы. Никто не заметил. После уроков она шла домой молча. В груди всё ещё стояло это чувство — липкое, тяжёлое, чужое.

Мама спросила:

— Что случилось? Оценку плохую получила?

Кира покачала головой. Она не могла объяснить, что дело не в оценке. Просто в ней всё ещё жила чужая боль.

Когда обижали её было проще.

Когда других — невыносимо.

Со временем она научилась угадывать ожидания. Подстраивать интонацию. Сглаживать углы до того, как они станут конфликтом. Улыбаться, когда хотелось спрятаться под стол. Молчать, когда внутри кричало.

Она стала «хорошей девочкой». Той, к которой нет претензий.

Потому что так проще. Так можно хотя бы ненадолго выдохнуть.

Но внутри накапливалась усталость: взрослая, тяжёлая. Иногда она чувствовала раздражение матери, короткую вспышку, тут же задавленную чувством вины, и Кира спешила быть ещё лучше, чтобы маме не пришлось злиться. Иногда — отцовскую отстранённость, спрятанную за спокойствием, и она старалась быть тише, чтобы его не тревожить.

Она балансировала внутри семьи, маленькими ладонями удерживая хрупкое равновесие.

В конечном счете мама сдалась и отвела её к психологу. Это не помогло. От психологов Кира чувствовала только усталость. Кто-то смотрел на неё с профессиональным любопытством, как на интересный случай. Кто-то с раздражением, как на капризного ребёнка. Кто-то с собственной усталостью, которую она мгновенно считывала и начинала жалеть уже взрослого человека.

И это было самое тяжёлое: утешать тех, кто должен утешать тебя.

Психологи сменяли друг друга, но ничего не менялось. А потом Киру привели к Нике. Та была студенткой, которая только начинала практиковаться, и девочку отдали ей почти как безнадёжный случай. Однако Ника стала первой, кто не попытался её исправить.

В их первую встречу Ника не спешила ставить диагноз. Она просто слушала. И не уставала. Это было новым ощущением, быть рядом с взрослым, который не захлёбывается собственными чувствами.

— Я тебя понимаю, — сказала Ника однажды. — Эмпатичность — это не болезнь. Ты просто очень чувствительна.

Кира смотрела на неё настороженно.

— И что с этим делать? Это можно отключить?

Ника мягко улыбнулась.

— Увы, нет. Но ты можешь научиться этим управлять. Это не проклятие. Это инструмент. Ты можешь стать первоклассным психологом.

— Ты тоже? — удивлённо спросила Кира, улавливая лёгкую радость в её голосе.

— Наверное, не так, как ты. Но да.

— Тогда почему тебе не больно?

Ника задумалась.

— Потому что я научилась закрываться. И тебе нужно. Ты можешь не только чувствовать — ты можешь регулировать. Ты можешь усиливать, ослаблять, направлять.

Это были первые слова, которые дали Кире надежду.

После занятий с Никой стало легче. Не сразу. Но постепенно она научилась выстраивать границы — представлять стеклянную стену, снижать громкость, возвращаться в тело.

Она перестала полностью растворяться в других. И начала чуть-чуть управлять.

Спустя год Ника сказала:

— Я хочу провести эксперимент.

Кира напряглась.

— Какой?

— У моего парня есть брат. У него алекситимия. Он, в отличие от тебя, почти не распознаёт и не переживает эмоции. Я подумала может, вам обоим будет полезно.

— И зачем нам это?

— Не знаю, — честно ответила Ника. — Иногда противоположности помогают понять границы. Совместный сеанс. Ты ничем не рискуешь.

Кира согласилась, хоть и не верила, что из этого что-то получится.

На следующий день мама привела её раньше обычного. Ника рассказывала о Мае, о том, что он замечательный, младший брат её парня. Она говорила, что это всего один сеанс, просто знакомство. Кира не разбирала слов, она чувствовала лишь волнение и легкое предвкушение.