Анастасия Князь – Лживые предания (страница 56)
Настенька смутилась, потупила взгляд.
– Иди скорее, нам всё равно нужно поговорить. Дверь за собой закрой.
– Хорошо.
Настенька робко кивнула, так и не поднимая головы. Напоследок она шепнула Морену: «Вы обещали!» – и юркнула за дверь, прикрыв её за собой, как и было велено.
– Милая девчушка. – Царица улыбалась, речь её была ласковой, вкрадчивой и мелодичной, но глаза оставались безразличны. Повернув голову к Куцику, она почесала его грудку, и, к удивлению Морена, тот прикрыл веки от удовольствия. – Я ждала вас.
– Я догадался.
– Интересная птица. Красивая, да и проклятых не боится, раз путешествует с вами. Нужно будет заказать таких для моего сада. Сказать по правде, я не люблю Царьград – Липовец моему сердцу милее. Но этот дворец и сад при нём стоят того, чтобы перетерпеть грязь и серость города.
– Зачем вы хотели меня видеть?
Морен не желал ходить вокруг да около. Голос его звучал холодно, и царица перестала изображать любезность.
– Вы убили Кощея. Это правда?
– Нет, не я. Но он мёртв, это действительно так.
Она улыбнулась, на этот раз совершенно искренне.
– Вы вызываете во мне противоречивые чувства. Я боюсь вас и восхищаюсь одновременно.
– Зачем вы это сделали? Вы солгали Настеньке. Ей всего девять, Кощей стал проклятым тринадцать лет назад, она не могла быть его дочерью.
– О, я надеялась избавиться от претенденток на трон, – призналась она без стеснений. – Защитить и вернуть живой одну девушку для великого Скитальца не составило бы труда. Но вот двух, одна из которых всеми силами защищает чудовище… Это уже вызов. Вы справились лишь наполовину, но меня и такой расклад устраивает.
– Что будет с девочкой?
– Ничего, я не дам её в обиду. Когда подрастёт, она станет гарантом крепкого союза. За пределами Радеи много тех, кто мечтает породниться с кровью Велеслава. Как видите, я весьма дальновидна.
– Вы пытались её убить. Из-за вас она сбежала.
– Скажу больше, ещё и благодаря мне, и что же теперь? Расскажете царю? Он души во мне не чает, а вот внучку, рождённую не пойми от кого, вне брака, позор, который вынужден скрывать всю жизнь… её он не особо жалует. Да и вы у него теперь в немилости. Как бы он мне спасибо не сказал.
– Из-за вас погибла Василиса.
– Нет, это был её выбор, – бросила она, как отмахнулась. – Не так ли вы передали Радиславу? Здесь у стен повсюду есть уши.
Морен обомлел. За то время, что они шли с Настенькой по коридорам, царице уже успели донести разговор с царём. И притом она так спокойно говорит о своих планах… Кому же на самом деле подчинялись уши этих стен?
– Не беспокойтесь за девочку, – продолжила она тем временем. – В отличие от Василисы, она мне не угроза и даже может принести пользу. А вот вы… Как зовут вас, Скиталец?
Он промолчал. Но Куцик, предатель, открыл клюв и ответил его голосом:
– Морен!
– Морен… – повторила царица. – А ваше ли это имя?
Сердце его замерло на миг и застучало сильнее. Эта женщина вызывала в нём те же противоречивые чувства: восхищение и страх. Но именно сейчас страх звучал сильнее, заставляя сердце неистово биться.
– У вас глаза покраснели, – сказала она совершенно спокойно, удерживая игривую улыбку, и пропела: – Я смутила вас? Разозлила? Или испугала? Какое чувство, какое желание пробудило Проклятье именно в вас?
– А вы очень много об этом знаете, – произнёс Морен холодно.
– Приходится. Видите ли, я стала царицей не просто так. Желающих на моё место было предостаточно. Пришлось применить смекалку и обзавестись союзниками. Ну да хватит обо мне. На самом деле хватит вовсе, наш разговор окончен. Вы не интересны мне, покуда не мешаете.
Она взмахнула рукой, прогоняя его, и Куцик, словно по приказу, вспорхнул с её плеча и опустился на плечо Морена. Палаты царицы он покинул не прощаясь.
Холодное, недоброе предчувствие поселилось в его душе. Тревога тяжестью сковывала сердце, но трезвый рассудок твердил не вмешиваться. Придворные игры – не его война, он в них столь же плох, сколь и ястреб в соловьином пении. Покуда не покинул Буян, Морен чувствовал – ему здесь не место, и лишь надеялся, что поступает правильно.
А Молочная и Ледяная всё так же бились о стены дворца, словно бы силясь разрушить его.
Край ветров
Свара на границе степи никак не утихала. Всадники, встретившие торговый караван, разительно отличались от всех, кого Морен когда-либо видел. Смуглые, словно бронза, с тёмными, как чернозём, глазами, они переговаривались меж собой на звонком, лающем языке. Тэнгрийцы, как называли их в Радее, или же мэнгэ-галы, как звали они сами себя. Выходцы из Каменной степи и Края ветров. Другая культура, другие нравы, другие люди. Словно вылепленные из обожжённой глины, тогда как радейцы на их фоне казались мягкой сдобой.
Тэнгрийцы отличались от них и прибывших из Заморья купцов не только цветом кожи, но и формой глаз, и тем, как держались в сёдлах: каждый словно был единым целым со своим скакуном. Даже лошади их выглядели иначе: высокие, поджарые, длинноногие, все – самых светлых оттенков и словно осыпанные позолотой. Ни одной гнедой, серой или тем более вороной масти. Прежде Морен видел таких необыкновенных коней лишь во время царской охоты, под седлом царя или княжича. Сегодня же тэнгрийцы привели их с собой для каждого, кому надлежало пересечь Каменную степь.
Почти для каждого. Предполагалось, что в путь их отправится два десятка: дюжина торговцев, семеро тэнгрийцев и он, Скиталец, в качестве сопровождающего. Однако в последний момент за ним увязался хвост, о котором никого не предупредили, и лошадей попросту не хватило.
Караван готовился отправиться на рассвете: выйти из тени последнего перелеска, который границей обвивал омываемую солнцем и ветрами бескрайнюю степь. Но вот уже по меньшей мере четверть часа караванщик, старший среди тэнгрийцев, спорил с радейскими торговцами, говорящими на обоих языках. Подле них собрались и другие мэнгэ-галы, и пока караванщик отвечал спокойно и сдержанно, его соплеменники то и дело срывались на резкие гневные выкрики. Обстановка накалялась, разговор всё больше походил на собачий брёх, и спорщики то и дело кивали на притаившихся в тени приземистого вяза Морена и Каена.
– Кажется, тебе тут не рады, – обратился Скиталец к приятелю.
Но тот лишь повёл плечами, видимо, не смутившись вовсе.
Каена никто не звал, он просто увязался следом. Скитальца наняли как сопровождающего по одной простой причине – в Каменной степи, как и повсюду, сновали проклятые. Говаривали, что тэнгрийцы знают верные тропы и владеют таинством, как отпугнуть нечистых тварей, поэтому именно они и водили караваны по торговым путям через свои земли. Но доверяли им ещё меньше, чем проклятому, выдававшему себя за человека.
Морен никогда прежде не бывал ни в Каменной степи, ни в Салхи́т-Улýсе, который в Радее называли Городом Четырёх Ветров, и даже тэнгрийцев видел впервые. Каен же, прознав, куда именно отправляется Морен, вспыхнул лучиной и чуть ли не до утра упрашивал взять его с собой. С горящими глазами он рассказывал о торговых связях мэнгэ-галов и о некой реке, на которой стоит Салхит-Улус и благодаря которой в него стекаются умы и диковинки со всего восточного края. Морен особо не слушал, хоть и успел пожалеть, что, будучи проездом в этих краях, остановился на ночлег именно у него. Однако упрямству Каена мог позавидовать даже старый осёл, а с годами оно стало лишь хуже. Нанявшие Морена торговцы оказались не против гостя в их караване и даже обрадовались, узнав, что это учёный муж. Улыбчивый, обаятельный юноша с копной медных, отливающих жаром на солнце волос и медовой речью покорил их в мгновение ока.
Каен принадлежал к той редкой породе людей, на которых возраст не отражается вовсе и не отпечатывается на лице даже морщинами. Если бы Морен не знал наверняка, сколько тому лет, не дал бы больше двадцати пяти, хотя тот разменял уже четвёртый десяток. А вёл себя порой и вовсе как ребёнок. Даже сейчас он напросился с ними исключительно из личного каприза и прихоти. Но почему-то, знакомясь с ним, люди редко могли ему отказать, и только тэнгрийцы оказались глухи к обаянию Каена и предпочитали делать вид, что того не существует.
Когда стало ясно, что приведённых ими лошадей не хватает, Морен с лёгкостью уступил Каену того коня, что предназначался ему. К тому же он и сам предпочёл бы остаться верхом на знакомой и привычной к нему кобыле – не каждая лошадь была готова везти на себе проклятого, а эту он ещё и обучил слушаться нужных ему команд. Вот только Каен держался в седле неуклюже и скованно, по всему было видно, что он боится крепкого и сильного животного, которое возвышает его над землёй. То и дело учёный муж косился коню под ноги, словно прикидывал высоту и оценивал, можно ли расшибиться при падении. Конь под ним закономерно нервничал, тряс головой и фыркал, тем самым только сильнее пугая наездника. Морен отметил, что другие лошади ведут себя не в пример спокойнее, и сделал вывод, что эта порода хорошо чувствует всадника, но тем тревожнее становилось на душе от возникшей проблемы.
«Ничем хорошим это не закончится», – думал он про себя, оглядывая коней, которые мирно поедали низкорослую травку в ожидании людей.
– Подумаешь, – бросил Каен упрямо, – договоримся. Будет нужно – заплачу́. Или в повозке поеду.