Анастасия Князь – Лживые предания (страница 58)

Лишь к ночи, когда солнце начало затухать в дыму облаков, караванщик дал сигнал к привалу меж двух кривых тополей, растущих у края дороги. Стоило лошадям остановиться, и Каен свалился с седла, как мешок репы. Так бы и рухнул, рискуя сломать шею, да Морен успел подхватить его и поставить на ноги. Заметил ранее, что тот шатается, едва удерживая спину, но то ли из упрямства, то ли из дурости молчит об этом и терпит, как все.

Торговцы подскочили к ним, перехватили оставшуюся без всадника лошадь. Двое мужчин с пониманием и сочувствием в глазах забрали Каена, закинули его руки себе на плечи и поволокли безвольное тело в тень повозки. Куцик же упорхнул от него ещё днём, и Морен лишь надеялся, что в пустынной степи тот без проблем найдёт их. Издали он наблюдал за Каеном и суетящимся вокруг него мужичьём, пока тот не пришёл в себя и не припал с жадностью к меху с водой. И только тогда Морен успокоился и осмотрелся.

Пока радейцы разминали затёкшие после перехода спины и стаскивали с лошадей и воза пожитки, тэнгрийцы разбрелись вокруг лагеря и установили по двум сторонам от него выкованные из железа походные жаровни. Солнце ещё не успело скрыться и забрать с собой летнее тепло, но тэнгрийцы уже кинули в каждую из жаровен пучки сухой травы, заготовленные заранее кизяк и древесные бруски и разожгли огонь. И как только пламя занялось и вошло в силу, жаровни накрыли железными же крышками. Мигом заклубился и застелился по земле белёсый дым, каким обычно отпугивают мошку и оводов. Не знавший отдыха степной ветер разнёс его над стоянкой, опутал людей густым маревом. Но едва дым долетел до Морена и он сделал вдох, как гортань обожгло крапивным жаром, а глаза съела боль. Он попытался вдохнуть ещё раз, и горло сдавило судорогой.

Морен зашёлся кашлем. Силясь сморгнуть набежавшие слёзы, он попытался всмотреться в окружающих его людей, но никто и бровью не повёл от дыма, зато его внезапный недуг привлёк к себе все взгляды: сочувствующие и виноватые радейцев и настороженные, точно волчьи, тэнгрийцев. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, в чём дело: дым этот и травы, брошенные в него, должны отпугивать проклятых. Вот как тэнгрийцы пересекают степь.

Не в силах сделать вдох, Морен зажал нос рукой, ибо даже тканевая маска не спасала, и поспешил забрать вещи да уйти подальше от стоянки – туда, куда не добирался дым. Если тэнгрийцы и остались недовольны, что бок о бок с ними ночует проклятый, то Морен не узнал об этом. То ли они слышали о нём прежде, то ли радейцы всё им объяснили и уладили спор, не доведя до очередной свары, но никто его не беспокоил и не сказал дурного слова. Лишь Каен навестил его, когда пришёл в себя, да выказал желание не бросать одного. Но Морен сам прогнал друга к остальным.

– Мне спать под звёздами одному да в дикой местности не привыкать, – настоял он. – А тебе безопаснее под надзором караульных, в клубах этого чёртова дыма. Что бы за травы они там ни жгли, как видишь, проклятых они хорошо отпугивают.

– А если нападут?

– Кто из них? От проклятых я отобьюсь.

Каен упрямился какое-то время, но быстро сдался, за что Морен был ему благодарен. На него и так смотрели косо, не хватало ещё создавать проблемы другим. И впредь все последующие ночи, едва караван вставал на привал, он забирал лошадь и свои пожитки и уходил подальше от дыма. Лишь Куцик составлял ему компанию, если успевал вернуться с охоты.

Дни пути почти не отличались друг от друга, лишь сменялись виды. Уже на второй день травяная зелень начала редеть, и чем дальше они заходили в степь, тем золочёней казались ростки под ногами и тем ниже припадали они к земле, не в силах подняться выше. А вскоре и они стали лишь редкими островками среди сухой, потрескавшейся, словно выжженной земли. Дождей не было вот уже несколько недель, земля жаждала влаги, и копыта поднимали в воздух пыль.

Солнце не палило до жара, но дышать всё равно стало тяжелее. Даль обманывала глаз и словно размывала очертания и краски, но ни конца ни края не было у этой степи. Вокруг не удавалось разглядеть ничего, кроме всё той же травы да редких изогнутых деревьев. Одинокие, приземистые, кривые и колючие, они клонились к земле, словно желали пустить корни из своих ветвей, и издали казались чёрными, как обгоревшие головешки. А когда солнце поднималось выше, мир и вовсе утопал в мареве.

Иногда путь их пролегал через низкие каменистые горы, на вершины которых легко было взобраться верхом, и тогда смотрящие за караваном тэнгрийцы подходили совсем близко и, словно коршуны, наблюдали с возвышений. Иногда они проезжали мимо россыпи озёр, чьи глубокие тёмные воды чешуйчатой рябью искрились на солнце под порывами ветра. Иногда же простор занимал пушистый ковыль, стелющийся бархатистым молочным ковром. Порой в бескрайней дали, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме щекочущей лошадиные бока высокой травы, а порой её разбавляли кроваво-алые поля диких маков или золотые брызги тюльпанов да горицветов. И всё же Морен дивился тому, насколько блёклой, словно выгоревшей, казалась трава в Каменной степи. Покуда Радея искрилась сочной зеленью полей и лесов, а люди её поклонялись солнцу, именно степь вобрала и впитала в себя все оттенки разлившегося по земле светила.

Днём проклятые не нападали и даже не показывались, но в ночи Морен частенько видел огоньки красных глаз, с ненавистью и голодом глядящие на них из-за дымной пелены. Иногда он слышал вой, рычание или голоса, молящие, зовущие к себе. В такие ночи Морен сидел не смыкая глаз и прислушивался к ночным шорохам. К темени караульные всегда возвращались к каравану. Они сменяли друг друга на посту, словно вовсе не спускаясь с сёдел, и ни на миг не оставляли людей без присмотра. И ни разу проклятые не подошли слишком близко – дурных, желающих навредить себе, на их обоюдное счастье, не нашлось.

С рассветом девятого дня караванщик пообещал, что к ночи они прибудут в город и заночуют там. Уставшие странники приободрились и в путь пустились будто со свежими силами. Летнее солнце светило, но не палило, и ветер приятно холодил кожу, даря прохладу. Но когда перевалило за полдень, к каравану во весь опор, поднимая заметный издали столп пыли, прискакал один из караульных.

Заприметив его, караванщик дал команду остановить обоз и дождаться вестника. Конь под тем хрипел, бока взмылились, он рвался с места, и лишь силой всадник удерживал его. Остановив коня перед караванщиком, тэнгриец бросил тому в лицо: «Олгой-хорхой!» и снова пустился вскачь. Среди радейцев пошёл тихий ропот, словно шелест сухой листвы, поднятой ветром. Несложно было догадаться – караульный заметил проклятого и предупредил остальных. Караванщик развернул коня к торговцам и отдал приказы зычным криком, разнёсшимся над степью:

– Собраться! Кучно! Коней пустить галопом, как прикажу! Можете привязать себя, если боитесь, что в седле не удержитесь, но быстро!

Торговцы, кто ехал подле телег и в них, начали проверять, крепко ли натянуты и держат ли груз верёвки. Морен видел, как побелел Каен, Куцик на его плече повторил криком: «Олгой-хорхой!», и Каен побелел пуще прежнего. Морен же вглядывался в ту часть степи, откуда прискакал караульный, но, не увидав ничего глазами, ощутил лишь скребущую изнутри тревогу. Потянулся было к мечу, но заметивший то Елисей запалённо шепнул ему:

– Не стоит! Слушайте их и делайте, что велят.

И Морен послушался, убирая руку от меча.

Кони занервничали, заражаясь беспокойством от всадников, но караванщик, хоть и спешил, подгонял и кричал, чтоб не мешкали, не давал команду срывать лошадей, пока не удостоверился, что все готовы к скачке, благо много времени то не заняло. Лишь один торгаш, рыжий, веснушчатый и лопоухий, всё никак не мог закончить возню. В итоге караванщик не выдержал, подскочил к нему, ударил по рукам хлыстом и гаркнул:

– Что важней? Жизнь или товар? Выбирай!

Торговец сглотнул, промямлил, заикаясь: «Жизнь важней», и караванщик кивнул, удовлетворённый. Погнал коня обратно во главу цепи, окинул всех взглядом и дал приказ:

– Трогаемся! Не замедляться, пока не скажу!

И в тот же миг все сорвали лошадей галопом. Сухая земля задрожала под копытами. В воздух поднялась пыль, но ветер, терзающий одежды, гнал её прочь, шлейфом растянув за всадниками. Морен думал, они лишь хотят оторваться, уйти подальше от проклятого, но вскоре к ним подобрались остальные караульные, скачущие теперь бок о бок с повозками, а караванщик всё не давал сбавить ход.

«Сколько он намерен гнать? – гадал Морен. – Это невозможно, лошади столько не вытерпят».

Но даже те из них, что тянули подводы, не выглядели уставшими или взмыленными, а вот кобыла Морена вскоре начала хрипеть, и у губ её собралась пена. Дурной знак – он понимал, что стоит замедлиться, иначе она просто не выдержит, но не успел натянуть поводья, как раздался истошный крик:

– Олгой-хорхой!

Земля вновь задрожала, теперь куда сильнее и ощутимее. Морен обернулся через плечо и увидел, как она вздымается рыхлыми холмами, будто за ними гонится что-то сокрытое внутри. Нечто быстрое и огромное, не меньше телеги вширь. Очередной холм осыпался на глазах, и олгой-хорхой выбрался на поверхность, явив себя людям.