Анастасия Князь – Лживые предания (страница 47)

Вскоре задремали и Настя с Дмитрием, лишь Морен и старшой поредевшего отряда оставались бодры. Последний вызвался нести караул, а Морен решил заняться собственными ранами. Отпарывая смятые пластины одну за другой, он тихо, чтобы не потревожить спящих, обратился к старшому:

– Как звать вас?

– Фома, – ответил он. – Того, что сбежал, трус малахольный, Митькой зови, чтоб не путать. Этого вот, – он кивнул на раненого, – Алёша. Последний – Дмитрий, ну а девочка…

– Настя. Младшая дочь царя, – закончил за него Морен.

Фома кивнул, и будто скорбь пробежала по его лицу.

– Назад её надо, да как? – спросил он с отчаянием.

Морен промолчал – он и сам размышлял об этом.

– Кто из вас двоих сможет провести меня к замку?

– Любой сможет, да дойдёте ли вы один аль вдвоём? Медведь ещё не самое страшное, что может вас там встретить.

– Поверьте, у меня одного шансов выжить больше, но один я дорогу не найду. Либо найду, но уже слишком поздно.

– Думаете, царевна ещё жива?

Морен не хотел об этом думать. Отбросив в сторону бесполезную теперь пластину, он снял плащ, скинул куртку и приспустил рубаху, чтобы разглядеть рану на плече. Борозды от когтей были глубокими и к сему часу ещё не затянулись до конца, так что по руке стекала чёрная в свете костра кровь. Фома распахнул глаза от ужаса и поднял их на Морена.

– У вас кровь тёмная.

– Я знаю, – сухо отозвался Морен. Зачерпнув горсть снега, он промыл им рану и очистил руку от крови и грязи. – А ещё глаза в темноте светятся.

Но Фома покачал головой, словно этот факт был само собой разумеющимся.

– Значит, правду говорят, – продолжил он, – что кровь ваша отравлена?

– Она у всех отравлена, ваша в том числе.

Но Фома снова с ним не согласился:

– У нечисти она мёртвая, даже из ран тяжело идёт. Я их убивал, сам видел.

Морен не стал, да и не желал спорить.

Он оценил ранение и решил, что можно оставить как есть: проклятая кровь сделает своё дело, и уже к утру рана затянется сама собой. Куртку и плащ было куда жальче, но сейчас он не сможет их подлатать. Закончив с плечом, Морен приподнял рубаху и осмотрел бок. Здесь, к счастью, даже кровоподтёка не нашлось – медведь лишь смял пластину, не повредив и куртки. Одевшись обратно, Морен взглянул на притихшего старшого. Он знал, что тот тоже ранен, – дышал Фома тяжело, хрипло и иногда морщился при движении, но ранение своё скрывал.

– У вас сломано ребро? – спросил Морен прямо.

Фома глянул на него удивлённо, но затем улыбнулся.

– Пустяки, само заживёт. Вы вообще никогда не спите?

– Нет, сплю. Хотел закончить с ранами. Я бы вызвался сам в караул, но сегодня мне нужно поспать – я потерял много крови.

Морен не лукавил – он чувствовал лёгкую слабость, да и по опыту знал, что, если поспит и восстановит силы, рана на плече затянется куда быстрее. Старшой кивнул, одобряя его решение.

– Выспитесь как следует. Вы нам нужнее будете.

Прежде чем отойти ко сну, Морен ещё раз проверил Алёшу. Тот слабо, но дышал.

Фома разбудил их с первыми лучами солнца, преодолевшими горную гряду. Морен открыл глаза, едва его тронули за плечо, словно и не спал вовсе, а вот Настенька долго и сонно хлопала глазками, силясь проснуться. Дмитрий спросил о завтраке, но все отказались – после пережитого ночью кусок в горло не лез. Только Алёша хранил тягостное молчание, до сих пор не пробудившись. Когда Фома обратил на это внимание, Настенька первая кинулась к нему.

– Лёша, – позвала она ласково и тронула его за плечо.

Тот не отозвался. Парень лежал с закрытыми глазами, побелевший, и сухие его губы казались серыми. Морен наклонился к нему, снял перчатку и дотронулся до оледеневшей шеи. Под кожей его не билась жизнь.

– Умер, – сообщил Морен остальным.

Девочка округлила глаза, и в одно мгновение они словно бы потухли, опустели. Фома снял шапку и обескураженно покачал головой. А Дмитрий, бледный и потерянный, молвил дрогнувшим голосом:

– Похоронить бы его, хотя бы в снег.

– Волки всё равно отроют, – Морен тяжко вздохнул, – да и времени нет, спешить надо. К вечеру до замка Кощея доберёмся? – обратился он к Фоме.

Тот надел шапку и решительно кивнул:

– Если погода не испортится. А если и испортится, к утру уж точно будем.

– Хорошо. Дмитрий, забирай девчонку, седлай её коня и езжайте назад.

Дмитрий кивнул, но глаза его были пусты, словно он и не слышал указаний. Настенька же взъярилась пуще прежнего и почти прокричала:

– Не поеду я назад!

– Я тебя не спрашивал, – отрезал Морен. – Ты говорила, о Кощее что-то знаешь. Вот он, твой шанс, рассказывай.

– Нет! – Она замотала головой. – Расскажу, так ты точно меня назад отошлёшь.

– Я тебя так и так отошлю. Я здесь, чтобы твою сестру спасти, а не за твоей шкуркой приглядывать. Или ты Василисе смерти хочешь? Пока мы спорим, время идёт, а ей может грозить опасность.

Настенька открыла было рот, собираясь что-то сказать, но оторопела и опустила взгляд, будто пристыженная. Морен сделал свои выводы.

– Нечего, значит, рассказать.

– Теперь она под твоей опекой, Дмитрий, – поставил точку в их разговоре старшой, уже успевший оседлать коня.

Морен тоже забрался в седло, и они двинулись в путь, оставив молодых позади.

Чтобы наверстать время, было решено пустить лошадей рысью, но темп такой они удержали недолго. Широкая поначалу дорога становилась тем у́же, чем выше они поднимались в гору, а деревья теснились всё ближе, и тропа терялась меж елей. Широкие игольчатые лапы свисали так низко, что щекотали лошадиный круп, и приходилось раздвигать их руками, чтобы проехать. Выпавший за прошлые дни снег также не облегчал дорогу. Мохноногий конь Морена ещё держался, а вот тощая кобыла Фомы выдыхалась быстро, с трудом перебирая копытами в сугробах. Уже к обеду пришлось перейти на шаг, чтобы не измотать лошадей.

Облака, рваные ещё накануне, сегодня слились в единое серое полотно, затянувшее небо. По мере того как текли часы, полотно это сгущалось и темнело, обещая скорый снегопад, который не заставил себя ждать. Когда солнце скрылось за снежной пеленой, умолкли птицы, и только клесты вспархивали с веток над самыми головами всадников, когда те проезжали мимо. Лес стоял тих, но тишина эта была естественной для засыпающей к зиме природы. Мелкие пташки разлетались в стороны, когда Морен брался за очередную ветвь, серая неясыть проводила их глазами, да тёмный силуэт отделился от теней деревьев в самой глубине чащи – то ли лось, то ли леший, не пожелавший выходить к людям, – вот и всё живое, что встретилось им на пути.

К сумеркам сквозь пелену снегопада показались первые очертания тёмной крепостной башни, возвышающейся над лесом. Морен остановил коня, и встречный ветер бросил сноп снега ему в лицо, срывая капюшон, защищающий от холода.

– Сколько ещё до замка?

Фома сощурил немолодые, видать, уже подслеповатые глаза и долго всматривался вдаль, силясь разглядеть тень замка. Вечерело, солнце давно спряталось за горной грядой, а пробудившийся ветер нагнал тёмные снежные тучи, из-за чего мир тонул в сером сумраке.

– К полуночи должны быть. Хотя… – Фома призадумался. – Нет, к утру. Погода портится.

Ветер в самом деле усиливался, да и зимой нередко зверел к ночи. Если они попадут в пургу, держаться дороги станет невозможно, Морен прекрасно это понимал. Но ему темнота и вьюга были только на руку, ведь могли скрыть его от посторонних глаз, а холода он не боялся. К тому же не хотел терять время.

– Лучше бы на ночлег встать, переждать, – предложил Фома. – Не ровён час, заблудимся в метели.

– Дальше я один пойду, – произнёс Морен твёрдо. – Возвращайтесь, пока погода не испортилась.

– Уверены? Дорога там извилистая, можно и заплутать. Да и не лучшая идея в ночи путь держать.

– Я найду дорогу. А непогода мне не страшна.

Фома помолчал немного, раздумывая.

– Может, вы и правы, – признал он. – Лошадка моя по таким снегам ходить не обучена, только замедляю я вас. Да и в буран я б не согласился идти.

– Найдите надёжное место для ночлега и переждите, пока…

Морен умолк, не окончив мысль. Заговорив про ночлег, он повёл коня кругом, осматриваясь, и увидел, как по их пути через опушку бредёт пегая кобыла, ведомая за повод юной всадницей. Настенька утопала в сугробах почти что по пояс, но упрямо шла, ступая за ними след в след, и тащила за собой упирающуюся лошадь. Морен выругался себе под нос. Фома обернулся, сощурил глаза, пытаясь разглядеть фигурку вдали, но всё, что увидел, – это размытое пятно на снегу много-много позади. Бросив в раздражении: «Подготовьте пока ночлег», Морен ударил коня в бока и галопом погнал его навстречу прилипчивой девчонке.

Когда он прискакал к ней, пегая кобыла вскинула голову и заржала, радостно приветствуя его мерина. Настенька тут же обернулась, но не успела и пискнуть, как Морен схватил её за шкирку и вытащил из сугроба.

– Что вы себе позволяете?! – закричала возмущённая царевна, но тут же затихла, когда Морен усадил её в седло перед собой.

Одной рукой он удерживал Настеньку от падения, а второй ухватил поводья её кобылы.