Анастасия Князь – Лживые предания (страница 32)

Иван не ради красного словца сказал, что нечисти в этих лесах тьма-тьмущая. Морен и сам слышал истории, сколь опасны Врановы пущи и какие чудовища обитают в них. Люди настолько боялись, что не строили близ этих лесов ни деревень, ни городов, ни поселений, да и обходить старались за версту. Одна история об этих пущах была страшнее другой, но Морен не верил ни в одну из них. Дикий лес – раздолье для волков, медведей, рысей, даже для леших… но не для других, действительно опасных проклятых. Проклятые питаются людьми, их тянет к ним, лишь некоторые из них предпочитают отшельничество и единение со своим пороком.

Но пусть людские сказки оставались для него всего лишь сказками, пробираясь через Врановы пущи, Морен всё равно был внимателен и собран. Иногда ему казалось, что он чувствует на себе чей-то взгляд, но высмотреть кого-либо никак не удавалось. Да и дикие звери порой куда опаснее проклятых.

– Зачем твоему отцу жар-птица? – спросил Морен у своего спутника, когда они выбрались на относительно ровный участок леса, где больше не было нужды пристально следить, куда именно ступает лошадь.

– Говорят, она волшебная. – К удивлению Морена, Иван легко втянулся в разговор. – Перья её светятся и источают жар, о который можно согреться даже в лютую стужу. А ещё они исцеляют любой недуг.

– Даже будь это правдой, зачем она ему? Да и какой царь, будучи в здравом уме, отдаст своё царство за редкую птичку?

– А я никогда не говорил, что мой отец в добром здравии, – процедил царевич сквозь зубы. – И уж не знаю, как в Радее, а у нас слово царя, даже будь это сущий каприз, – закон, с которым никто не спорит.

Морен точно кожей ощутил, что перешёл границу и затронул неприятную, болезненную для Ивана тему, а потому осадил себя, решив не развивать её. Его вполне устроил и такой ответ.

Большую часть пути провели в молчании – обоих радовала тишина и вместе с тем не очень радовала компания друг друга. Их натянутая неприязнь оказалась удивительно взаимной, поэтому никто не торопился начинать разговор.

Солнце неспешно клонилось к закату, догорало рыжим заревом вдали, и там, где вековые деревья расступались, пропуская его лучи, листва окрашивалась огненным и золотым, будто осень наступила раньше срока. Лес медленно редел, тропа стала яснее – всё чётче проступали её границы среди молодого подлеска. Да и солнце всё чаще било по глазам, прорезая лучами неплотные ряды деревьев. И раньше, чем отгорел закат, они вышли к развилке.

Ведшая их тропа упёрлась в высокий, с человеческий рост, указательный камень, настолько старый, что мох поглотил его почти целиком, а дождь стесал края и сколы до гладких линий. Три пути вело от него, не считая того, откуда они пришли. Морен спрыгнул с коня, опустился перед указателем на колени и стёр мох рукой, открывая надписи на Первом языке.

– Что здесь написано? – в нетерпении спросил Иван.

– Камень слишком стар, дождь и ветер его сточили, – ответил Морен после недолгой заминки. – Всё не прочту, но это развилка трёх княжеств: Радеи, Верии и Ложны.

– Нам нужно в Верию.

Морен помолчал немного, в раздумьях глядя на царевича.

– Я думал, ты знаешь путь. Верия – ваше бывшее княжество.

– Знаю, но не через лес же. Мы могли и заплутать.

– Чтоб больше я от тебя такого не слышал, – зло бросил Морен, взбираясь обратно в седло. – Завёл не пойми куда и говоришь, что не знаешь дорогу.

– Эй! Может, я для того тебя и нанял – окромя церковников, никто из ныне живущих не читает на Первом языке. Я знаю примерный путь.

– Как скажете, ваше высочество. Нам налево.

Тон Морена был донельзя язвительным. Он не желал ввязываться в спор, но про себя подумал, что этот мальчишка раздражает его неимоверно.

Теперь они двигались на восток, и закат догорал за их спинами. Тронутая первой позолотой в преддверии осени листва казалась багровой в его лучах, но постепенно жар солнца затухал и лес погружался в прохладный сумрак. На первый план вышла глубокая зелень елей, казавшаяся почти чёрной в подступающей ночи. Заливистые песни птиц умолкли, их заменило глухое эхо пернатых хищников. Из кустов юркнула лиса, напугав лошадей, и тут же скрылась в норе под корнями дуба.

Первую половину ночи взошедшая пузатая луна освещала путь. Но когда рваные облака скрыли её лик, а лес стал гуще и полог сомкнулся над головами сетью сплетённых ветвей, Морен предложил устроить привал. К его удивлению, Иван отказался.

– Мы не так далеко. Жар-птицу нужно в ночи ловить, днём они не показываются, – пояснил он.

– Хочешь, чтобы кони ноги переломали? Я не стану тратить факелы из-за твоего каприза. Сколько нам ещё идти?

– Я не знаю.

– Ты издеваешься? – Морен почувствовал, как в нём закипает гнев.

– Эй! – возмутился царевич, в раздражении сдувая прядь со лба. Он даже развернул коня к Морену, чтобы говорить с ним лицом к лицу. – Я знал, что нужно добраться до развилки, а от неё в сторону Верии, по тропе до озера у кромки леса.

– Озера? – процедил Морен сквозь зубы. – А название у него есть? И ты хоть карту с собой захватил?

Царевич нахмурился, но полез в седельные сумки. Морен же огляделся, ища лунный луч, что пробивался бы сквозь полог и мог подсветить ему. Но прежде чем Иван нашёл карту в потёмках, Морен услыхал, как рядом скрипнула ветка. Буланый жеребец тут же заржал, фыркнул, нервно переступая с ноги на ногу. Иван бросил поиски и натянул поводья, дабы успокоить его. Второй конь тоже тряхнул головой и попытался отступить, подхватывая нервозность сородича. А Морен тем временем пристально вглядывался во тьму, пытаясь разглядеть источник звука.

– Да стой ты смирно! – бросил Иван своему коню.

– Тихо! – тут же шикнул на него Морен.

Скрипнула ещё одна ветка, уже ближе. Раздался треск, словно ломалось дерево, поваленное ветром. Морен тут же достал факел, а из сумки на поясе огниво, щёлкнул им, высекая искру. Огонь занялся вмиг, заливая лес тёплым оранжевым светом. Морен поднял факел выше, расширяя освещённый круг, и упавшие на землю тени расчертили силуэт лешего. Тело как сросшиеся древесные стволы, и на нём лицо, точно вырезанное прожилками коры, – плоское, нечеловеческое, с большими и округлыми, как лик луны, глазами. Он стоял прямо перед ними, всего в пяти-семи шагах, и возвышался на добрые две трети, такой высокий, что не задрав головы и не увидать красных глаз, а покрытое жёсткой коркой тонкое тело было не отличить от деревьев подле. Когда свет от факела упал на него, леший зажмурился, прячась от огня.

Он подобрался так близко, а они и не заметили.

Конь Ивана встал на дыбы, но царевич удержал его. Морен во все глаза глядел на лешего, а тот, привыкнув к свету, рассматривал незваных гостей. Ни ярости, ни гнева не было на его лице, лишь любопытство и непонимание.

– Почему мешкаешь?! – прикрикнул Иван, всё ещё пытаясь успокоить коня. – Убей его!

– Тихо! – осадил Морен в ответ, не сводя глаз с лешего.

Конь его оставался не в пример спокойнее, только ногами перебирал и дёргал ушами, иногда фыркал, но всё же чувствовал, что хозяин не боится, и доверял ему. А Морен в самом деле не боялся, даже глаза его не сменили цвет. Он знал – лешие не представляют угрозы, если их не трогать, а этот не спешил нападать, только глазел на них, как на диковинку. Видать, позабыл уже, как выглядят люди.

– Прости, что побеспокоили, – обратился Морен к нему. – Пожалуйста, позволь нам пройти, мы не потревожим тебя.

Леший склонил голову набок – вполне могло статься, что он уже и не помнил человеческую речь. Взгляд его сместился на факел в руке Скитальца.

– Я потушу, – тут же пообещал Морен.

Медленно он опустил огонь к земле. Свесился с коня, до последнего стараясь не отводить взгляд, дабы быть готовым, если леший всё же нападёт. Земля была чуть прохладной и влажной под палой листвой, так что всего-то и нужно было, что вонзить в неё факел горящим концом вниз. Чаща погрузилась во мрак… и леший взвыл.

Громогласный гортанный рёв разнёсся по лесу, похожий на олений зов. Лошади точно с ума сошли, и теперь уже конь Морена вскинулся на дыбы, рискуя сбросить всадника – тот ещё не успел выпрямиться. Пришлось вцепиться в поводья и луку седла, чтобы удержаться. Спавшие до сей поры птицы взметнулись, заголосили, точно на пожаре. Глаза Морена вспыхнули, мир стал светлее, и он явственно увидел ещё один животный силуэт, мелькнувший средь деревьев. То ли волк, то ли проклятый – не разобрать, да Морен и не успел разглядеть – леший на него замахнулся.

Когтистая, покрытая шипами и похожая на голые ветви лапа ударила по нему. Морен пригнулся, да и конь весьма удачно сорвался с места, так что леший только шляпу с него сбил, не задев головы. Морен соскользнул с седла, ударил коня по крупу. Перепуганное животное кинулось в чащу, а Морен выхватил меч. Леший, не поймав одного человека, потянулся ко второму. Иван уже был ногами на земле и пытался удержать коня, а тот встал на дыбы и размахивал копытами. Морен крикнул ему: «В сторону!» – и Иван отпустил поводья, отскочив. Как раз вовремя – леший сгрёб его жеребца и отшвырнул. Животное издало предсмертный хрип, ударившись хребтом о ствол дерева, и затихло, рухнув наземь.

Леший притянул обе руки к себе и ударил снова, на этот раз быстрее, стремительнее, ровно по прямой, точно таран. Передние конечности его были непропорционально огромны, но разглядеть то удалось лишь сейчас, когда леший размахивал ими, пытаясь зашибить незваных гостей. Морен отскочил, уходя от удара, а Иван упал, пригнулся, закрыв голову руками, и когти лешего не задели его. Но затем проклятый вонзил их в землю и, будто грабли, потянул на себя, сгребая листву и ветки. Иван не успел уйти – леший поймал его и потащил, как куклу.