Анастасия Кивалова – Легенда о шпионе (страница 3)

Пока Ли выжимал одежду, Бринер решил поговорить с Ваном, выбрав для этого японский:

– Как тебя зовут?

– Ван Пэйсян.

– Народность ицзу3?

– Да.

– Меня зовут Жюль Бринер. Я – швейцарец. В шестнадцать лет я покинул родной дом и без гроша в кармане отправился путешествовать, устроившись коком на судно. Так оказался в Шанхае. Наш капитан не брезговал промышлять пиратством, я ушёл от него в Йокогаме. Устроился боем в лавку, помогая сбывать шёлк приезжим европейцам. Ты мне нравишься, у меня торговая компания во Владивостоке, мне нужен свой мальчик на побегушках, чтобы торговать с иностранцами. Ты ведь все понял, что я сказал?

– Да. Но я не один, мы с Ли вместе.

– Нет, его я не возьму даже дворником.

Ван отрицательно покачал головой.

– Когда пути различны, не составляют вместе планов, – Бринер процитировал Конфуция и затянулся сигарой.

Через три дня «Nataliya» пришла во Владивосток, город принял серым, влажным дыханием. Пути Вана и Бринера разошлись. На долго ли?

Приморская тайга сильно отличалась от растительности Циндао. Но двум юным китайцам некогда было любоваться лианами винограда, висящими на сосне, цветением липы и аралии, слушать стрекот голубых сорок. Лишь иногда парни дивились сине-зеленым бабочкам Парусника Маака размером с ладонь, которые садились на камни ручья.

Только хариусы, водившиеся в ручье, радовали юношей, рыбу можно было поймать, пожарить на длинной палочке и съесть. А еще на деревьях росли грибы: жёлтый ильмак, черный муэр. Все шло к рису, привезённому с собой. Иногда удавалось поймать съедобную лягушку или амурского полоза. Один раз удалось поймать кожистую черепаху трионикса, и у них был праздничный ужин.

Ван и Ли мыли в ручье золото, отдавая свою молодость за жёлтые крупинки. К трудностям физической работы добавлялись полчища кровососущих насекомых. Но как только старатели ложились спать в шалаше, глаза от усталости сами закрывались, и парни проваливались в сон, и никакие комары уже не могли помещать до рассвета.

Но днем Ли не выдерживал тучи крошечных вампиров. Он стягивал выгоревшую синюю косынку и крутил ею над головой гонял ею насекомых. Вот и тогда Ли отгонял от себя звеняще-гудящий рой, ругаясь и смешно размахивая руками. Вдруг он замер.

– Ван, я прямо сейчас песню сочинил. В голову сама пришла. Слушай:

Тигры идут на север,

Оставляют в снегу следы.

Только солнце в них верит,

Направляя на путь судьбы.

– Здорово про тигров. Путь судьбы – это Дао. Движение к цели всегда лучше, чем сама цель.

– Вот же зануда! – Ли попытался возразить, что золото важно для выкупа сестры, но тут злая мошка укусила парня за веко, – А-а-а! Не мошка, а тигр! Так кусает! – Ли громко шлёпнул себя по глазу.

От своего же шлепка Ли вскрикнул еще раз. В этот момент Ван откинул очередную лопату породы. Что же это в гальке и глине? Ван держал в руке серебряное ожерелье. Пока Ли выл и стонал, Ван спрятал украшение в карман, собираясь вечером рассмотреть свою находку. Но усталость оказалась сильней любопытства.

Той ночью Ван видел очень яркий сон:

Горный ручей в уссурийской тайге. Конец мая, у ручья цветет черемуха. Поют птицы. Из ручья пьет кабарга. Вдруг раздается резкий звук хлыста и конского галопа. Кабарга прыгает в сторону.

«Пошла! Быстрей!», – по ручью на белой лошади скачет всадник, он в доспехах из горизонтальных металлических полос, высоких сапогах, в шлеме с конским хвостом, его шею прикрывает кожаная бармица. Лошадь громко, ритмично дышит, от копыт разлетаются брызги.

«Вон он!», – За всадником скачут на лошадях трое лучников. Они приближаются. Стрелы немного не долетают до крупа сильного коня, но вот одна стрела вонзилась в ветку рядом мордой. Лошадь хрипит. Всадник стегает лошадь: «Пошла! Пошла!».

Вдруг Ван понимает, что всадник – молодая девушка. Она оглядывается, и тут же пригибается к белоснежной гриве. И все же стрела находит цель. Ван как в замедленной съемке видит, что острие втыкается в бармицу на шее девушки – раздвигает бычью кожу, входит в звено на ожерелье, размыкает его, наконечник стрелы наполовину входит в тело. Девушка вздрагивает и чуть слышно стонет. Ожерелье падает под ноги лошади, которая задним копытом втаптывает ожерелье в грунт ручья.

Ван резко открыл глаза, реалистичность сна не отпускала его. Ван огляделся: он в шалаше, рядом, посапывая, спит Ли.

С приходом осени нашим старателям нужно собираться домой, намытого золота должно было хватить на дорогу и выкуп Нин. Ван и Ли осторожно пробирались через дикую тайгу. Им нельзя было встречаться ни с китайцами-хунхузами4, ни с русскими солдатами.

В конце октября парни наткнулись на браконьерскую яму-ловушку с живой тигрицей, которая при виде людей стала метаться по дну.

– Кто-то заработает на шкуре и внутренностях больше, чем мы на золоте, – Ли оценил стоимость зверя.

– Они заработают на убийстве, это против правил Дао.

– О чем ты?! Тигры – людоеды. Или они нас, или мы их!

– Северные тигры, в отличие от южных, охотятся на людей только, если их ранят или отбирают тигрят. Местные народы считают их за людей в полосатой шкуре, – возражал Ван.

– Знаешь, что, монастырский зануда, мне нужно освободить сестру, и я хочу выкупить мой дом! Я сам продам этого тигра! Помоги мне, пока хозяева ловушки не пришли.

Но Ван опусти конец сухого ствола в яму, тигрица выбралась и большими прыжками с рыком скрылась между деревьев. Ли грязно выругался, в гневе не заметил лиану лимонника, запутался в ней, неудачно упал в яму и схватился за лодыжку.

– Нога!

Это был перелом. К вечеру пошёл дождь. Ван с трудом дотащил высокого Ли к фанзе старика панцуйщика – сборщика женьшеня.

– Помоги ему, пожалуйста.

– У меня есть золото, я заплачу, – простонал Ли.

Панцуйщик потрогал ногу Ли, старик был маньчжуром, и на языке Вана и Ли говорил плохо:

– До зима ходить ни как.

Ли опять застонал, и не столько от боли, сколько от беспомощности:

– Ван, иди один, не жди меня, нужно успеть выкупить Нин.

Панцуйщик покачал головой:

– Один ходить тихо–тихо! Опасно! – к своему совету он добавил в сумку Вана корешок женьшеня, – Панцуй!

Ли отсыпал Вану своего золотого песка. Ван переночевал в фанзе, а утром пошёл дальше.

На темно–сером небе низко летели последние птичьи стаи. Снег падал хлопьями, у берегов реки появилось стекло ледяной корочки. Ван весь день шёл вдоль реки, но долина сужалась, а Вану нужно было перейти на другой берег. На перекате были большие камни на расстоянии, достаточном для прыжка. Ван, понадеявшись на свою ловкость, решил переходить в месте самого быстрого течения. Камни обледенели и стали скользкими, и на середине переправы Ван всё-таки свалился в реку. Его понесла стремнина. «И это тоже путь», – подумал юноша и позволил течению вынести его на берег. Окоченелыми руками парень карабкался по склону, пока не оказался на вершине скалы. Здесь он нашёл развалины древней чжурчжэньской5 крепости.

Стемнело. Валил густой снег, порывистый ветер не давал надежды согреться в движении. Обессиленный Ван в сырой одежде ходил по развалинам крепости, по земляному валу, остаткам каменной кладки. Наконец, он нашёл полуразрушенное помещение из трёх стен без крыши, здесь, по крайней мере, не было ветра. Развести костёр не удалось, все дрова были мокрыми и не горели. Ван лёг в угол на кучу опавших листьев и уснул.

Сон замерзающего Вана был невероятно ярким: на фоне ступенчатого водопада стояла красивая девушка в старинной богатой одежде, в расшитом халате, с высокой причёской. Девушка обратилась к Вану:

– Я принцесса Хун-лэ-нюй. Ты нашёл моё ожерелье. Его сделали на пожертвования от ста дворов, и оно передавалось в нашем роду от матери к дочери много раз. Но я потеряла его, когда бежала от Куань-Юна, коварного дяди моего мужа. Не говори об ожерелье никому и не продавай, а подари той, с кем хочешь прожить всю жизнь.

Наверное, Ван тихо бы замёрз во сне, если бы не… тигрица. Развалины крепости несколько лет было её логовом, и этой ночью после удачной охоты она вернулась домой. На шерсти тигрицы таял снег, дыхание превращалось в пар, усы были в инее. Подойдя к Вану, тигрица обнюхала его, легла рядом, вытянулась вдоль Вана, и низко и глухо заурчала, как огромная домашняя кошка.

Перед рассветом снег закончился. Первой проснулась тигрица. Зевая, потянулась, отряхнулась от снега и вышла из ночного укрытия. Оглянувшись на неподвижную фигуру человека, она тихо фыркнула и беззвучно ступила в лес, растворяясь в серых стволах, как дух.

Ван проснулся через несколько минут, озябший без живой грелки. С удивлением и страхом он рассматривал тигриные следы на свежем снеге, затем он встал и побрёл на восход солнца, к морю.

Путь по глубокому снегу по ноябрьской тайге был не прост. Пройдя перевал Ван снова спустился в долину реки. Он шёл, повторяя про себя уроки учителя: путь – это и есть цель. Каждый шаг по снегу – иероглиф его личного Дао. Несколько кедровых шишек и ягоды боярышника помогли заглушить голод, а чай из лимонника придавал сил.

Через пару дней юноша вышел на костёр одинокого путника, который, как и Ван Пэйсян старался не попадаться на глаза. Это был китаец, ровесник Вана, но рослый и крепкий. Увидев Вана, он схватил нож. Блеснуло лезвие – быстрый, как укус змеи жест. Ван сложил ладони вместе и поздоровался поклоном головы, незнакомец указал на место у костра: