Анастасия Иванова – Self-absorption. Малая часть истории карьера (страница 3)

Справившись с легкими, новорожденный принялся освобождать глаза: все еще непослушными пальцами он соскребал застывшую пленку, раня веки, отрывая с остатками оболочки волосы и ресницы. За частично очищенной кожей напряженно бегали глазные яблоки; содрав пелену, человек испуганно попытался сфокусировать взгляд ярких серо-зеленых глаз на предметах в комнате, но не находил опоры, пока не опустил взгляд ниже, к своим ступням. В его глазах промелькнуло сознание, отголосок памяти откликнулся в невысоком истукане с человеческими ладонями и внушительными когтями нижних лап, что заменяли тому ноги – человек узрел в нем что-то знакомое. Яркий проблеск воспоминания успокоил скрюченного на полу, он как будто совладал с внутренним волнением и страхом; расширенные зрачки не выпускали из видимости оскалившееся глиняное животное, пока еще скованный ссохшимися лохмотьями кокона обнаженный мужчина выпрямлял конечности и пытался приподняться на локтях и коленях. Он метался и поворачивался, подползал головой ближе к статуе, отталкиваясь плечами и непослушными руками. Наконец, устав, он остановился и застыл, со стороны казалось, будто он молится древнему идолу: выгнув позвоночник и подобрав под себя ноги, мужчина обхватил голову ладонями и преклонил ее перед истуканом.

Через несколько минут он протянул вперед одну руку, нащупал шероховатую поверхность статуи, другой оперся об пол и начал подъем. Каждое совершаемое впервые движение, изучалось им: он скользил непослушными ступнями по гладкой поверхности пола, балансировал, держась за стену слабыми руками, старался не уронить голову, фокусируя взгляд на пальцах ног. Поборов собственное тело, человек принял устойчивое вертикальное положение и обнаружил себя в ограждении из пленки, доходившей ему до пояса. Простояв, изучая конструкцию еще некоторое время, он с сомнением взялся за заметно надрезанный, отмеченный яркой краской край пленки и потянул вниз. Материал легко поддался, и через обнажившийся в полупрозрачной преграде проход мужчина неуверенными шагами выбрался наружу.

Короткий путь в несколько метров дался ему не просто, в рваных ошметках когда-то живой ткани, в разводах засохшей серо-коричневой грязи, совершенно голый, он остановился возле окна, борясь с головокружением и привыкая к высоте собственного роста. Сквозь плотные шторы тонким серебряным лезвием просачивался солнечный свет, мужчина слегка отодвинул занавес и в следующий миг вскрикнул от режущей боли в глазах. Когда боль ослабла, и яркие пятна перестали слепить, он прикрыл веки одной ладонью, другой же схватился за середину шторы и резко дернул на себя. В комнату вторгся поток бесцеремонного света и залил каждый сантиметр перед собой. С невинной простотой он осветил все, что осталось в импровизированном манеже от того, второго человека: куски тканей и костей, разбросанных по пленке, разводы человеческих жидкостей, обломки зубов. Спрятавшийся за стеной не интересовался месивом на полу, он сделал еще шаг и замер с закрытыми глазами. Солнечный свет падал ему на спину, ягодицы, ноги, согревая и успокаивая. Он стоял, пока тепло, проникая все глубже и глубже в его тело, снимало оцепенение долгих часов, проведенных на жестком холодном полу.

Грудная клетка интенсивнее заходила под развитыми, сильными мышцами привыкающего к этому телу человека. Пока он растворялся в солнечных лучах, с каждым новым вздохом к нему небольшими порциями возвращалось что-то неуловимое и смывало с лица растерянность и страх. Отдавшись первым приятным ощущениям, он расслабился, отпустил руку от опоры и сделал несколько почти уверенных шагов к двери. Такая самонадеянность чуть не стоила ему потери равновесия, но мужчина успел добраться до цели и упасть на дверь. Недолго провозившись с дверной ручкой, обнаженный человек оказался в коридоре. Не осматриваясь, он, словно зная куда идти, направился вдоль стены к ванной комнате, дверь которой была предусмотрительно оставлена открытой.

Едва переступив порог, он увидел лист бумаги, приставленный к раковине на черной лакированной столешнице – «Тошнота». И это слово, будто отпустив некий внутренний барьер в организме того, кому оно было адресовано, согнуло его пополам, уронило на колени перед унитазом и заставило извергнуть из себя потоки красно-бурой неоднородной субстанции. Что-то застряло в горле и он, давясь и раздражая пальцами основание языка, сумел захватить и вытащить изо рта длинный кусок чего-то склизкого, прозрачно-серого, и тот с тяжелым всплеском упал в сливное отверстие. Мужчина последовательно прочистил нос, а затем закрыл крышку и спустил воду.

Его движения приобретали уверенность, любое действие стало даваться ему хоть и с трудом, не с первой попытки, но уже без необходимости анализировать и обдумывать каждый шаг; будто с очищением желудка к нему вернулась порция памяти. Держась за столешницу и больше доверяя силе ног, человек встал с пола и оказался перед зеркалом, из которого на него смотрело серое лицо редактора. Слипшиеся волосы, грязные разводы по всей коже – эта картина не испугала мужчину. Он рассматривал себя в зеркале, прикасался, ощупывал новое тело, и на его лице отразился усталый триумф человека, прошедшего многие тысячи миль и достигшего цели. Осмелившись убрать обе руки от опоры, он встал почти прямо, влажные от исторгнутой массы губы раскрылись, но из горла вырывались только хрипы.

Новорожденный стоял, наблюдая за своим отражением, в его взгляде появилась осмысленность – самоидентификация и тестирование возможностей тела проведены успешно, настало время придать себе человеческий вид. Редактор зашел в душевую кабинку и включил воду на максимальный напор. От холода его тело забилось в судорогах, сердце застучало так, что заглушило шум воды в ушах. Он снова захрипел, но, давая мышцам привыкнуть к новым ощущениям, не переключал на теплый режим; подняв голову навстречу потоку, он принялся жадно поглощать живительную влагу, обжигая горло огромными глотками. И только когда его желудок наполнился до боли, а кожа от холода потеряла чувствительность, окоченевшими руками он повернул регулятор температуры.

Уже в тепле исследуя каждый участок своего нового тела, человек в теле редактора не менее часа до красноты оттирал и соскребал с себя все следы прошлых суток. А вместе с ними в слив стекали остатки его прошлого тела.

После душа обнаженный мужчина не стал спешить в поисках одежды. Сделав шаг из кабины, он приблизился к запотевшему зеркалу: вчера он также рассматривал это лицо, но оно принадлежало не ему, оно искажалось от страха, оно не отвечало сменой выражения на его мысли. Теперь же он с удовольствием наблюдал, как на высоком лбу разглаживались межбровные складки, а на коже в уголках глаз появлялись и исчезали неглубокие заломы – свидетели активной мимики прошлого владельца. Пара светло-зеленых глаз почти нагло смотрела на идентичную пару в отражении и не скрывала удовлетворения, вся их растерянность исчезла с кусками присохшей чужой плоти. Мужчина улыбался, а в зеркале самоуверенно ухмылялась его точная копия. Оценивая фигуру напротив, он выпрямился: тело, с которого можно было отливать статуи античных богов, атлетичное и гибкое, он еще не проверил его в действии, но уже обладал им, а, значит и знал свои возможности. Его улыбка стала шире, обнажив два ряда ровных белых зубов.

Сладковато-пыльный запах плотным туманом встретил его за пределами ванной комнаты. На секунду смутившись, мужчина повернул в ближайшую открытую дверь и оказался на современно оборудованной просторной кухне, где чья-то заботливая рука приклеила к окну лист с указанием «Открой». Поток свежего воздуха ворвался в задымленное помещение и пронесся от стены и обратно, вытесняя удушливую массу наружу. Стоящий посреди кухни мужчина один за другим сделал несколько глубоких вдохов, заполняя легкие до отказа, задержал дыхание и громко выдохнул.

– Голод, – произнес он чисто, без хрипа.

Он уже слышал этот идеально подходящий мужественной внешности редактора голос, спокойный и мягкий, не слишком низкий, его тональность заставляла прислушиваться и доверять обладателю.

Ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться с техникой и найти пищу, оставленную в доверху забитом продуктами холодильнике. Ловко орудуя утварью, все еще без одежды, он время от времени замирал в нерешительности посреди кухни. Внутренние уголки его бровей в такие моменты удивленно поднимались вверх, образуя две параллельные складки над переносицей, но уже через секунду падали вниз, веки под ними прикрывали миндалевидные глаза, на расслабленном лице появлялось задумчивое выражение, и уже следующее движение совершалось в безошибочном направлении. Медленно, с наслаждением, он принялся за приготовленную пищу: умело работая столовыми приборами и никуда не спеша, он долго пережевывал каждую порцию, тестируя вкусовые рецепторы и совсем недавно очищенный пищеварительный тракт.

Утолив голод, мужчина вернулся в гостиную, обнаружив за дверью приторный, неразбавленный как в других комнатах дымно-копченый, в своей плотности приглушающий яркость дневного света запах. Преодолев тот же путь, что и с утра, в обратном направлении, редактор зашел в импровизированный манеж, внутри которого оставалась разнородная серая масса, со стороны напоминающая кучу пыли, смешанной с кусками грязи и землей, такой, что бывает у разбитых не заасфальтированных дорог возле промышленных предприятий, грязи, пропитанной маслами, что вытекают из-под грузовых машин. В середине пленки, где несколько часов назад он яростно пытался освободиться от пут собственной старой оболочки, сухая и никому не нужная бесформенной тряпкой валялась его бывшая кожа. Под ней и рядом лежали осколки, по очертаниям которых невозможно было догадаться, какое единое целое они когда-то составляли; только одна кость у лап глиняного идола сохранила свой изначальный вид. Рука мужчина лишь слегка коснулась ее неровной поверхности, как та рассыпалась, будто слеплена была из пепла. Мужчина обернулся к окну, солнечный свет уже не слепил как утром, на стекле же он увидел приклеенную записку – «Убрать-открыть». Поднявшись в поисках других подсказок, он направился в противоположный угол комнаты, где на рабочем столе хозяина квартиры его внимание привлек зеленый камень, которому резчик придал форму, отдаленно напоминающую морду летучей мыши, а под ним – лист бумаги с единственным написанным на нем числом – «3120».