Анастасия Иванова – Self-absorption. Малая часть истории карьера (страница 4)

Словно приветствуя, мужчина провел пальцами по трещине, пересекавшей блестящую поверхность камня от огромного уха и до оскаленной пасти, затем надел оставленную аккуратно сложенной тут же рядом на столе одежду и вернулся в манеж, где его в позе верного пса ожидал терракотовый истукан. На его спине редактор открыл плотно подогнанную под размер отверстия крышку и, осторожно перевернув зверя, вытряхнул из полости оказавшегося сосудом истукана сухую бесшумно упавшую на пленку полупрозрачную шелуху. Аккуратно, слой за слоем он разгребал упавший к его ногам прах, пока среди невесомой пыли и хрупких кусков органической ткани не прикоснулся к чему-то скользкому. Подложив под находку ладони, он бережно поднял серую слипшуюся массу, внутри которой под кусками переваренной плоти белели овальные вкрапления. Надежно спрятав горсть обратно, мужчина убрал глиняную фигуру с манежа и уже без церемоний сорвал пленку со всех используемых для крепления поверхностей. Свернув следы борьбы двухдневной давности, он, наконец-то, открыл настежь все окна.

Покончив с уборкой, остаток дня редактор без устали и с наслаждением оценивал выносливость и силу нового тела.

– Бывали и лучше, – сказал он с небольшой отдышкой после очередной серии ударов в воздух – но это подходящее, современное.

Произнося это, редактор смотрел на пристроенную к стене нефритовую маску – приплюснутая морда стилизованного животного ничего не выражала.

Он лег спать, когда было уже далеко за полночь. Каждый раз в первую ночь после новой метаморфозы ему приходил один и тот же сон, словно память сквозь времена бросала ему якорь самоопределения. Каждый раз он старательно отодвигал момент перехода из бодрствования в состояние беспомощности сна. Но веки неотвратимо тяжелели, с трудом размыкая их, он глядел сквозь ресницы на расплывающиеся контуры окон, на слабое свечение за ними, пока долетающие с улицы звуки становились тише, и тело переставало принадлежать ему, вместе с сознанием умирая до утра.

Глава 3. Оранжевое сияние первого дня

– Прочь! Уходи! – собрав последние силы и всю властность, на которую был еще способен, кричу я в ответ на голос старшего сына, произнесшего мое имя.

Эхом разнеслось оно от входа в глубину пещеры, где я прячусь, задыхаясь от собственной вони. Сын больше не зовет меня. Сколько времени я провел здесь, выползая наружу лишь в ночи? Должно быть, второй день. Солнечный свет отражается от каменной стены напротив моего убежища, значит, третья ночь с момента моей смерти еще не настала.

Да, это была настоящая смерть, ставшая завершением долгой болезни. В тот первый день после возвращения из похода, поднимаясь по многочисленным ступеням храма, я почувствовал головокружение. Впервые в жизни я испугался, что скачусь вниз, к ногам ликующей толпы.

В тот день боги покинули меня.

Еда стала безвкусной и больше не насыщала меня, снадобья отторгались, едва проникнув в мою глотку, а жертвы, воздаяния и молитвы оставались неуслышанными. Пять дней провел я в горящем от боли теле, без сна и еды; никто не мог найти причину недуга. Пока на шестой день праздника, оглушенный ревом толпы и грохотом эха от ударов собственного сердца, задыхаясь под тяжестью облачения, не вспомнил я ту, что год назад, проклиная меня, умирала выше, за стенами храма. В исступлении сорвал я с себя маску и с нею же сбросил на каменные ступени все символы, давящие на голову и грудь; в мгновение на площади стихло. В звенящей тишине я отдал приказ найти каждого, кто мог знать ее и быть из того же непокорного рода.

Еще пять дней провел я в бреду, так сказал мне сын, лишь его пускал я к себе с вестями. Тогда я был слаб, но еще мог передвигаться. Никого не нашли ни в спаленной деревне, ни в ее окрестностях, никто не слышал о выживших после той бойни. Никто не стал бы их скрывать.

На шестой день приказал я умертвить бессильных служителей бога, что не выполнил своих обещаний. В его же доме, в дыму благовоний, чей аромат я больше не различал. И, когда на закате боль ушла, я решился взглянуть на свое отражение: то бледное высохшее лицо с ввалившимися глазницами, что смотрело на меня со страхом, не могло принадлежать великому воину, одного имени которого было достаточно, чтобы испугать армию врагов его царства.

Уже к вечеру глаза тоже подвели меня. Узоры на стенах расплывались, я мог различать только тех, кто представал передо мной не дальше вытянутой руки. Следующим же утром меня окружали лишь пятна света и тревожный шепот невидимых людей, что омывали от пота и испражнений мое дрожащее тело.

Как вдруг чужие голоса, а вместе с ними и хрипы, вырывающиеся из моей груди, исчезли. В безвременье и в полной тишине я глубоко вздохнул и задержал на долгие секунды выдох.

Но ничего не произошло.

Тишина и непроглядная серость вместо темноты. Мысль заставить себя встать и бежать улетела вместе с воздухом из моих легких.

И снова – ничего. Ни мыслей, ни движений – все остановилось.

Пока со звуком плача откуда-то снаружи вовнутрь меня не вернулась боль.

Так сколько я здесь?

Холодно. Я пошевелился, и голоса стихли. Вновь ощущаю прикосновения, обжигающие кожу. Они повсюду, суетятся, я все еще не вижу, но различаю голоса. И в них – смесь ужаса и облегчения.

С первыми проблесками света в глазах я предпринимаю попытку подняться с неудобного ложа, и острая боль заполняет все мое тело, сгущаясь в мускулах и суставах. Я знаю боль, я привык к ней и стоек к ранениям, но это не та боль, что овладевает телом после эйфории боя – это боль немощи. Меня пытаются уложить обратно, уговаривают отдохнуть, но с каждой минутой без движения холод спускается все ниже к моим ногам, а сгибать суставы становится все сложнее.

И Голод. Еда не удовлетворяет его и тяжелым камнем тянет желудок. Подобный ли Голод чувствуют боги, не получившие жертв?

Больше никто не должен был увидеть меня таким, и я сбежал. Как будто от проклятия можно было сбежать! Я хотел жить вечно и сделал все, чтобы не умирать, но взамен мне даровали лишь мучения.

Стерев в пути ноги до бескровного мяса, я нашел это место и упал без сил.

Во мгле пещеры я вижу, что кожа на моем теле совсем серая, она обтягивает когда-то сильные, теперь же высохшие старческие мышцы, истончившиеся почти до костей. Смотрю на свои руки и не узнаю: почти прозрачные кисти и длинные ногти на пальцах – морщусь, пытаюсь согнуть их и слышу щелчки.

Сын, наверное, ушел, никто не зовет меня снаружи. Сколько прошло времени?

Когда перестаю чувствовать конечности, я волочусь по пещере, в ночи же подползаю к самому ее краю – здесь запах моего проклятия подхватывает ветер и уносит его до самого города. Две ночи я считал звезды; сегодня они движутся, испещряя светящимися ранами черноту неба. Звуки снаружи слились в монотонный гул и успокаивают меня, возможно, я усну сегодня. Больше не хочу двигаться, пусть животные найдут меня по запаху гниющего мяса, разорвут на части и насытятся мной. Я разгневал и богов и предков, так пусть все закончится.

Но меня снова зовут по имени… Я подымаю высохшие веки, чувствуя, как они царапают мои глаза. Передо мною лицо человека. Я знаю его, оно похоже… на мое? Его рот искривлен, зрачки расширены, он пахнет так, как должен пахнуть я…

Я голоден… и холод, согрей меня… твоя кровь несет тепло…

«Жив!» – я слышу крик в своей голове и открываю глаза.

И утопаю в оранжевом сиянии первого дня.

Один, у входа в пещеру.

Дорога

Часть первая

– Я никому не говорил про этот сон, – чтобы погасить желание закурить, редактор начал утро с упражнений, – но в книге он описан достаточно точно… и… совершенно бездарно.

Его речь была обращена к зеленому камню, все такому же безучастному к происходящему вокруг.

– Она придумала все то, что было после метаморфозы, потому что не знала… она не знает, что действительно было после. А значит – этот сон мы видим с ней вместе, и мой звонок ее не удивит.

Он продолжал двигаться на учащающемся дыхании.

– Она не видела возвращения в пещеру. Не видела как, собирая прах в урну, я в первый раз не заметил личинки, – не прерываясь, он посмотрел на правую ладонь, словно пытаясь разглядеть в ней полуразложившуюся массу и спрятанные внутри хрупкие зерна новой жизни, что возникала на месте его собственной, прошлой, – найти их впервые было довольно… мерзко…

Он остановился только тогда, когда нестерпимый голод стянул в тугой узел его желудок и пищевод, а мысль о сигаретах вызвала приступы тошноты.

После долгого завтрака редактор набрал номер, записанный в телефоне бывшего владельца с пометкой «в крайнем случае. Писать на почту». Трубку на том конце взяли со второго гудка.

– Добрый день.

Пауза после его приветствия затягивалась.

– Что вы хотели? – голос принадлежал молодой женщине и звучал, будто бы из подвала.

– Нам нужно обсудить вашу вторую книгу. Когда бы мы могли встретиться?

И снова долгая пауза. Сморщив лоб, редактор, будто ища поддержки, вопросительно смотрел на зеленого идола.

– Я не смогу приехать в город в ближайшее время.

– Могу ли я приехать к вам?

В это раз она ответила сразу:

– Да, через два дня. Адрес я пришлю, – и положила трубку.

– Определенно, это приглашение, – рабочие записи редактора он перепроверил много раз, адреса проживания автора нигде указано не было.