Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 8)

— Какие ещё коррективы⁈ — шипит, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. — Ты должна была стать хирургом! А ты… что ты здесь делаешь? Мочеприёмники опустошаешь?

Каждое его слово — как пощёчина. Унизительная, оглушающая. Я чувствую, как по щекам ползут предательские горячие волны стыда и гнева. Он видит меня именно такой. Увидел и тут же навесил ярлык. Ничтожество в синей униформе.

— Я делаю свою работу.

Мурзиков недовольно поджимает губы. Снова смотрит на мою униформу как на что-то недостойное.

— Трофимов, — вдруг выдыхает он, и в этом одном слове — целая буря догадок и нового негодования. — Это он тебя сюда устроил. Санитаркой. Он знал, кем ты могла быть, и он… он это сделал.

В его голосе звучит такое презрение к Ивану Платоновичу, что мне хочется закричать. Защитить человека, который оказался единственным, кто протянул руку, когда я была в самой глубокой яме.

— Он помог, — тихо говорю я. — Когда никто другой не помог.

— Помог⁈ — Матвей фыркает, и этот звук полон ядовитой горечи. — Это не помощь, Катя! Это насмешка! Констатация твоего поражения! Он просто поставил на тебе крест, как и все остальные!

От этих слов во мне что-то взрывается. Терпение, страх, осторожность — всё это разлетается в клочья под напором дикой, неконтролируемой ярости. Я делаю резкий рывок и наконец вырываюсь, отскакиваю на шаг, натыкаясь спиной на стену.

— А ты что сделал, Мурзик⁈ — выкрикиваю я, и голос дрожит от нахлынувших чувств. — Ты искал меня? Боролся? Или просто… «Катя уехала, ну и ладно»? Легко осуждать того, кто подал руку, когда ты сам даже не попытался её найти!

Он замирает, будто я ударила его. Вся ярость на его лице сменяется шоком, а потом — чем-то более сложным, болезненным. Его губы плотно сжимаются, в глазах мелькает что-то, что я не могу и не хочу расшифровать.

— Ты сама ушла, — тихо, но с какой-то стальной интонацией говорит он. — Прислала смску про «проблемы дома», а потом в соцсети написала, что выходишь замуж.

— Я не писала.

Мотаю головой.

Не верю.

Всё это происходит не со мной и напоминает сюжет дешёвого фильма. В жизни так не бывает!

— Меня отчислили, дома начались проблемы, меня вынудили пообещать, что сама к тебе не приближусь. Не выйду на связь, но я ждала тебя… Ждала, что ты сам мне напишешь.

— Кому? — Матвей мягко встряхивает меня, — кому ты обещала?

Я отворачиваюсь, стираю слёзы, которые предательски выступили, тыльной стороной ладони грубым, резким движением. Нет. Нет, нет, нет. Я не пойду по этому пути. Не стану раскрывать старые раны, вываливать ему грязь его же семьи. Это не изменит ничего. Только унизит меня ещё больше.

— Забудь, — говорю я, глотая ком в горле. — Просто… забудь. У нас обоих своя жизнь. Ты — успешный хирург. Я… Я делаю то, что могу. Давай просто разойдёмся.

В этот раз у меня получается вырваться из рук Матвея. Только почувствовав долгожданную свободу я не испытываю радости, напротив, где-то рядом с сердцем зарождается сожаление, нанося раны изнутри.

Делаю шаг, чтобы обойти его, чтобы убежать из этой палаты, из этой больницы, из этого кошмара. Но рука Матвея вновь ловит меня — уже не за плечо, а за запястье. Хватка не такая сильная, но неумолимая.

— Нет, — говорит Мурзиков, и в его голосе нет больше ни ярости, ни презрения. Есть какая-то усталая, но железная решимость. — Ничего не забудется, Кошкина. И ничего не закончилось. Ты появилась. И теперь… теперь мы во всём разберёмся.

Он отпускает мою руку, но его взгляд пригвождает меня к месту.

— После смены. Жди меня у выхода.

Глава 12

Смена тянется бесконечно. Каждая минута — пытка. Я мою, протираю, разношу, убираю, двигаюсь на автомате, а мысли крутятся вокруг одного: «Жди меня у выхода. Мы поговорим».

Что он может сказать? Что изменится от его слов? Ничего. Абсолютно ничего. Прошлое не переписать, десять лет не вернуть.

«Ты была лучшей на курсе».

Его слова жгут изнутри, как раскалённая кочерга. Лучшей… Боже, кто бы знал, как я мечтала быть врачом! Сколько сил я приложила, чтобы быть лучшей!

И всё сама разрушила, поверив, что любовь и талант сильнее связей и денег.

Всю смену я прислушиваюсь к звукам в отделении. Пытаюсь из десятка голосов выцепить тихий, но уверенный, принадлежащий Матвею, а потом ругаю себя за эту слабость.

Он врач в этой клинике — мы вынуждены работать вместе. Мне стоит смириться с этой реальностью, где бывший не только живёт по соседству, но и работает там же, где и я.

Тихий стон отчаяния вырывается наружу. Я не уверена, что смогу так… Ходить по клинике и знать, что он тоже здесь.

А если мы случайно столкнёмся в коридоре или, как сегодня, в палате — что тогда? Делать вид, что мы незнакомы? Или я каждый раз буду впадать в ступор?

Нужно что‑то делать. Увольняться? Но куда я пойду? Опять продавщицей на кассу? Пробовала — только для меня это оказалось настоящей пыткой, словно меня выдернули из моей вселенной и поместили в чужой, незнакомый мир.

Последний час смены я провела, отдраивая до блеска пустую палату в другом конце отделения. Как только часы показали положенное время и на этаже показалась моя сменщица, я сорвалась с места. Не стала переодеваться — просто накинула пуховик поверх униформы, схватила сумку и быстрым шагом, готовая сорваться на бег, направилась к служебному выходу.

Нужно успеть проскользнуть незаметно.

Но судьба решила сыграть против меня по всем пунктам. Рядом с выходом, у курилки, стояла Надежда. Увидев мою поспешность, она подняла бровь:

— Катя, ты как оглашённая. Дежурство было тяжёлое?

— Да нет, всё нормально, — лепечу, пытаясь обойти её. — Просто… сестру нужно встретить.

— Подожди минутку, — Надежда придерживает меня за плечо. Её взгляд становится профессионально‑оценивающим. Изучает моё лицо. — Ты бледная как полотно. С тобой всё в порядке?

В её голосе звучат нотки защитницы. Надежда, при всей своей строгости, — «мамка» для всего младшего персонала и не терпит беспредела по отношению к своим сотрудникам.

— Нет‑нет, что вы, — мотаю головой, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Просто устала. И мне правда пора.

Нервно оглядываюсь назад, кусая губу.

Надежда снова оценивающе осматривает меня. По прищуру её глаз понимаю: не верит. Но всё равно кивает и отпускает руку.

Только поздно.

В этот момент дверь клиники снова распахивается — и выходит он. В брюках из денима серого цвета, в бордовом бадлоне и кашемировом, распахнутом пальто. Мурзиков притягивает к себе все взгляды, словно он не обычный хирург, а звезда мирового масштаба.

Матвей застывает всего на долю секунды — и за это мгновение безошибочно находит меня. Пригвождает к месту одним взглядом серебристых глаз: если бы я и хотела сбежать, то не смогла бы.

Мне остаётся только наблюдать, как Мурзиков медленно надвигается на меня — шаг за шагом. И когда кажется, что наше столкновение неизбежно, неожиданно между нами встаёт Надежда. Заслоняет меня собой, словно это может спасти меня от неизбежной участи.

— Матвей Павлович, что‑то случилось?

Матвей едва кивает в знак приветствия, но её вопрос игнорирует. Как и её саму. Бывший не спускает с меня своего холодного взгляда.

— Кошкина, опять решила сбежать.

Его тон не оставляет пространства для дискуссий — ледяной, начальственный. Надежда оборачивается, смотрит на меня вопросительно, потом на него. В её глазах мелькает понимание, смешанное с любопытством и тревогой.

— Вы знакомы? — спрашивает она, глядя уже на Матвея.

— Учились вместе, — отрезает он, всё так же глядя на меня. — Надежда Петровна, вы извините, но я украду у вас Катерину.

Это не было просьбой или вопросом. Это была мягкая, но неумолимая констатация факта. Надежда — опытный солдат больничных войн — мгновенно взвесила все «за» и «против». С одной стороны — её подопечная, которая выглядела готовой свалиться в обморок. С другой — один из самых перспективных и влиятельных хирургов клиники, да ещё и с громкой в медицинских кругах фамилией.

— Конечно, Матвей Павлович, — кивает она, но бросает мне взгляд, полный немой поддержки, а затем всё же добавляет вслух, сжимая мою ладошку перед тем, как уйти: — Катя, если что — звони.

Надежда, прежде чем зайти в клинику, оборачивается и кидает в нашу сторону ещё один оценивающий взгляд. Выдавливаю из себя улыбку и киваю ей в знак того, что всё в порядке. И женщина всё‑таки скрывается за стеклянными раздвижными дверями.

Между мной и Матвеем повисает тишина — густая, давящая. Шум улицы доносится приглушённо, как из другого измерения.

— Пойдём, довезу до дома, — говорит Матвей. — Да и нечего стоять на ветру.

Он протягивает руки и машинально поправляет ворот моего пуховика, скрывая обнажённые участки от декабрьской непогоды.

С силой сжимаю ремешок сумки и, кажется, забываю дышать.

— Пойдём, — повторяет Матвей.

Я не двигаюсь с места, вцепившись в ремешок сумки. Глядя на мою руку, Мурзиков едва заметно усмехается. Отцепляет мои пальцы от ремешка и, крепко сжав мою руку, ведёт к машине.