Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 7)

Я смеюсь, но получается как‑то дрожаще.

— Сильный — это если бы я смогла стать врачом.

— Сильный — это если ты, несмотря ни на что, продолжаешь идти вперёд.

Его слова заставляют меня замолчать. Потому что вдруг понимаю: никто давно не говорил мне ничего подобного. Его слова оказываются так вовремя. Они будто вдыхают в меня новую жизнь, не позволяют сдаться.

Когда мы выходим на улицу, уже темнеет. Снег начинает падать — редкий, почти праздничный. Стёпа останавливается, поднимает голову, ловит снежинку на ладонь.

— Красиво.

Я киваю.

— Да.

Он смотрит на меня, и в его глазах — что‑то новое. Не просто тёплое. Что‑то, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Катя…

Но в этот момент звонит мой телефон звонит.

Глава 10

— Катя, дуй в реанимацию, — командует Надежда. — Таня не справляется.

Я киваю старшей санитарке и спешу в нужное отделение. Обычно я дежурю в терапевтическом, и Надежда редко отправляет меня в реанимацию. А это — совсем другой мир. Мир гула аппаратов, мерцающих мониторов, тихих стонов и запаха антисептика, смешанного со страхом. Мир, где каждый выдох может стать последним, где проходит тонкая черта между жизнью и смертью.

Именно в этом мире я когда‑то мечтала работать. Перешагиваю порог и на секунду замираю: даже спустя годы меня охватывает всё та же смесь благоговения и ужаса. Здесь всё по‑другому — время течёт гуще и медленнее, здесь ты буквально чувствуешь, как смешиваются морфин с адреналином.

— Катя, наконец‑то! — зовёт Таня, санитарка с усталым лицом и тёмными кругами под глазами.

Она быстро рассказывает, что нужно сделать и что уже успела, а потом, не оглядываясь, сбегает. Я смотрю, как за ней закрываются металлические створки, разворачиваюсь и направляюсь по длинному коридору, освещённому холодным неоновым светом. Мои шаги глухо отдаются на кафельном полу. За стеклянными стенами палат мелькают силуэты врачей и медсестёр, склонившихся над телами, опутанными проводами и трубками.

Мне нужна третья палата. Дверь приоткрыта. Вхожу: помещение стерильно‑белое, пахнет хлоркой и свежим пластиком. Две койки заняты, а на третьей откинута простыня, внизу — полная утка, рядом стойка капельницы с пустым инфузионным мешком. Всё говорит о том, что кого‑то недавно перевели в другое отделение…

Или…

Об этом не хочется думать. Я подхожу к койке и начинаю снимать грязное бельё, протирать поверхности, раскладывать стерильный комплект. Движения отточены, автоматичны: руки помнят, как правильно заправить уголки, как установить капельницу, как проверить датчики на мониторе.

Мозг отчаянно пытается заглушить этот навык, шепчет: «Ты санитарка. Только санитарка. Собирай грязное бельё, мой полы, выноси утки. Не лезь не в своё дело».

Но сердце… Оно бьётся так, будто пытается вырваться из груди и прильнуть к одному из этих мониторов. Оно помнит мечту — ту самую, детскую, наивную, святую: стоять у операционного стола, держать в руках скальпель, спасать жизни.

Внезапно за дверью раздаются быстрые, чёткие шаги и приглушённые голоса. Чей‑то низкий баритон отдаёт команды:

— … гемодинамика нестабильна, готовьте допамин. Снимки уже здесь? Давайте сюда. И позовите нейрохирурга на консультацию, срочно.

Этот голос… Чёрт возьми, он врезается в сознание, как нож. Знакомый. Страшно знакомый. Но закалённый годами, ставший твёрже, резче, без малейшей студенческой расхлябанности.

«Не может быть. Просто не может», — думаю я, замираю с простынёй в руках, превращаясь в соляной столб. Время замедляется до полной остановки. Звук шагов приближается — вот они уже за дверью.

Дверь распахивается. Первой в палату вкатывают каталку с телом, замотанным в одеяла, с торчащей капельницей. За ней, склонившись над КТ‑снимками на планшете, входит он: в белоснежном, идеально отглаженном халате, со светлыми волосами, спрятанными под хирургической шапочкой. Резкие, сосредоточенные черты лица, серебристые глаза, прищуренные от концентрации.

Матвей.

Мурзиков в форме хирурга.

Он не поднимает взгляда от снимков, отдаёт приказания медсестре, что семенит рядом. Его движения быстры, точны, полны уверенной силы. Он — хозяин здесь.

А я… Я стою в углу, прижимая к груди простынь, будто это щит. Мечтаю спрятаться за ней, стать невидимкой в синей униформе санитарки — частью интерьера, как тумбочка или стул.

Медсёстры и врачи окружают каталку, начинают бережно перекладывать пациента на кровать. В суматохе, в гуле голосов и писке аппаратов Матвей наконец поднимает голову. Его взгляд скользит по палате, по другим пациентам и на долю секунды цепляется за меня.

Сначала — без узнавания. Профессиональный, холодный взгляд, отмечающий присутствие персонала. Потом — секундное замешательство: брови чуть сдвигаются, взгляд фокусируется.

В серебристых, всегда таких ясных глазах происходит разлом. Трещина. Шок, чистый, неразбавленный, как адреналин в шприце. Матвей замирает, планшет в его руке чуть опускается.

— Кошкина? — вырывается у него шёпотом. Но несмотря на суету персонала и писк приборов, моя фамилия звучит громко, как выстрел.

Все присутствующие на секунду замолкают, следуя взгляду врача. Несколько пар глаз устремляются на меня. Мир сужается до точки — до его расширенных зрачков, в которых отражаюсь я: маленькая, испуганная, в униформе санитарки.

В его взгляде — не просто удивление. В нём — обвал, крушение какой‑то картины мира. Внезапное, жестокое столкновение прошлого с настоящим: нашей общей мечты и реальности. Встреча, которой не должно было случиться здесь. Никогда.

Но судьба словно решила посмеяться над нами. Свела нас. Опять. Заставила посмотреть друг на друга.

Он — доктор, стоящий у вершины. Я — санитарка, стоящая в пыли у подножья. И теперь между нами — не просто десять лет. Между нами — пропасть, вырытая его матерью, обстоятельствами и моим бегством. Пропасть наших положений и статусов. Пропасть, которую теперь не преодолеть ничем.

Глава 11

Не тишина, а ледяная волна накрывает палату после того, как мое имя, произнесённое его голосом, повисает в воздухе. Весь мир встаёт на паузу. Исчезает медицинский персонал, пациенты, работающее оборудование. Всё стирается. Остаёмся только он, я, и пропасть из неотвеченных вопросов между нами.

— Что ты здесь делаешь? — от его тона кожа покрывается мурашками. Мороз проносится под кожей и я обхватываю себя двумя руками.

— Матвей Павлович, давление падает… — раздаётся тихий, чуть виноватый голос медсестры.

Мурзиков отвлекается, я пользуюсь этим мгновением, подхватываю ворох грязного белья, что до сих пор валялся у меня в ногах и вылетаю из палаты. Бельё скидываю в специальное отделение на тележке, откатываю её к одной из палат, а сама скрываюсь в другой. Прижимаюсь спиной к стене. Пытаюсь усмирить частое дыхание, словно я только что пробежала полумарафон. Руку прижимаю к сердцу, что колотится в бешеном ритме.

Прислушиваюсь к оглушающей тишине за стеной, а когда раздаются спешные, уверенные шаги, я забываю как дышать. Осторожно выглядываю и вижу, как крепкая фигура Матвея заглядывает в палату, рядом с которой стоит моя тележка. Он тут же вылетает из неё. Заходит в следующую.

Снова выходит и начинает оглядываться, я тут же прячусь в своём убежище. Ещё сильнее прижимаюсь к стене, в надежде слиться с ней. Прикрываю глаза и начинаю молиться, чтобы он не заметил меня. Не зашёл сюда.

Лёгкий шорох, а следом едва уловимый порыв воздуха. Меня окутывает запахом антисептика, дорого парфюма и его, личного аромата, от которого даже спустя столько лет что-то ёкает внутри.

Лёгкие жжёт, голова идёт кругом, а в ногах появляется слабость.

Боже, какая же я слабачка перед ним.

Сильные руки вовремя меня подхватывают, не дают соскользнуть на пол.

Чувствую, как он рассматривает моё лицо, в то время как я сама не в силах распахнуть глаза и посмотреть на него.

— Кошкина, — Матвей встряхивает меня, будто до конца не верит, что я это я. Ему нужен мой взгляд, чтобы убедиться. И я подчиняюсь. Размыкаю веки, и тону в серебре, которое за считанные секунды тонет во тьме, — что ты здесь делаешь?

Он чуть отстраняется и рассматривает мою зеленую униформу, чуть морщится. Уточняет:

— В таком виде.

— А что не так с моим видом? — гордо вскидываю подбородок, смотрю с вызовом.

— Почему ты санитарка, Кошкина? Ты была лучшей на курсе.

Его слова как злая усмешка.

Слова Матвея повисают в воздухе между нами, острые и колючие, как осколки стекла. «Лучшей на курсе». От этой фразы сжимается всё внутри — горло, желудок, сердце. Она звучит не как комплимент, а как обвинение. Как вопрос, на который у меня нет правильного, достойного его ответа.

«Почему ты санитарка?»

Потому что твоя мать сломала мне жизнь. Потому что я испугалась за сестру. Потому что я выбрала Милану, а не мечту. Потому что после тебя всё пошло под откос, и выбраться на прежний уровень оказалось невозможным. Потому что… Потому что…

Все эти «потому что» роем поднимаются в голове, требуют вырваться наружу, прорваться сквозь ком в горле. Но я закусываю губу до боли, чувствуя вкус железа. И каждое «потому что» проглатываю.

— Жизнь, Матвей Павлович, — говорю я, и мой голос звучит чужим, ледяным, — иногда вносит свои коррективы. Не у всех всё идёт по плану.

Я пытаюсь вырваться из его хватки, но мужские пальцы лишь сильнее впиваются в мои плечи. Он не отпускает. Его серебристые глаза, обычно такие холодные и сосредоточенные, сейчас пылают. В них не просто недоумение — в них ярость. Какая-то первобытная, неконтролируемая злость.