Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 9)
— Матвей! — пытаюсь остановить его. — Это лишнее, кто‑нибудь увидит.
Оглядываюсь на клинику и замечаю Татьяну и двух медсестёр, которые с интересом наблюдают за нами.
Чёрт!
Мне только слухов на новой работе не хватало!
— Думаешь, если будем разговаривать здесь, на глазах у всех, шептаться будут меньше? Или ты наивно полагаешь, что сцены в палате никто не заметил? Как и мой побег за тобой?
Тихо скулю от отчаяния, признавая его правоту. Всё‑таки придётся увольняться! Не сможем мы работать вместе.
Мы останавливаемся около белоснежного «Мерседеса». Мурзиков распахивает передо мной дверь, помогает занять пассажирское место. Быстро обходит машину спереди и садится за руль. Заводит двигатель, оставляя прогреться, а сам Матвей разворачивается ко мне.
Смотрит требовательно. Голос звенит от напряжения:
— Говори.
— О чём? — Я пытаюсь парировать, но голос снова выдаёт меня — звучит слабо.
— Обо всём. Почему ты сбежала тогда? Почему ты здесь? Почему санитарка? Почему Трофимов? Почему… — Он делает паузу, и в его голосе впервые за весь вечер прокрадывается какая‑то неуверенность. — Почему ты дала то общение?
Последний вопрос обжигает сильнее всего. В нём проскальзывает что‑то ранимое — то, что он тщательно пытается скрывать под маской холодного хирурга.
И этот вопрос, это едва уловимое изменение в голосе повисают надо мной, как дамоклов меч.
Что бы я сейчас ни выбрала — рассказать правду или сбежать, — ничего не изменится.
Моего поражения не избежать.
Глава 13
Правда.
Это слово висит между нами — не произнесённое, но тяжёлое, неудобное, с острыми краями. Я чувствую, как Матвей ждёт. Его взгляд не давит, но и не отпускает — он просто есть, присутствует, словно сканер, который видит всё: и трещины в броне, и ложь, и полуправду.
Снаружи машина мягко гудит, прогреваясь, а внутри — гулкая тишина. Разрывать её страшно, но отступать некуда. Нужно покончить с недомолвками, вытащить правду наружу — словно занозу, что мешает нормально жить.
Делаю глубокий вдох — воздух обжигает лёгкие. Смотрю не на Матвея, а на свои пальцы, скрученные в узлы на коленях.
— Твоя мать вышла на меня, — начинаю я, и голос звучит хрипло, будто чужой. — Она пришла в нашу съёмную квартиру.
Матвей не двигается, не перебивает. Но я чувствую, как атмосфера в машине меняется — становится густой, тяжёлой, как свинец.
— Она сказала, что я — ненужный балласт. Что у тебя блестящее будущее, а я его тормоз. Что ты ослеплён и не понимаешь, что от меня нужно избавляться. И… что если я сама не уйду, она найдёт способ заставить.
«Она найдёт способ» — эти слова звучали тогда не как угроза, а как приговор. И я выкладываю ему всё — холодно, без эмоций, словно читаю доклад: про сестру и опеку; про отчисление из института по сфабрикованному делу о пожаре; про звонок декана, который показал мне твой приказ об отчислении, Матвей, и сказал: «Не воюй с Мурзаковыми»; про то, как в тот же день позвонила Мила и сказала, что бабушке плохо; как я села в автобус, а в городе уже ждали сотрудники опеки — словно стервятники; ак умерла бабушка; как, когда я уже отчаялась, позвонила Татьяна Матвеевна и предложила сделку: я исчезаю из твоей жизни навсегда, а она помогает оформить опеку над Миланой; и ещё про её приговор, что ни один медицинский колледж или институт в стране меня не возьмёт, что моя судьба — «утки выносить и унитазы мыть».
— Я выбрала Милу, — заканчиваю тихо. Голос почти не дрожит, и это удивительно. Видимо, когда боль длится десять лет, она просто становится частью тебя. — Я выбрала её и… согласилась на все условия твоей матери. Но про замужество я тебе не писала, Матвей!
Замолкаю. Внутри меня идёт борьба: озвучить последнюю правду или она никому не нужна?
Я бы умолчала, но вижу, как Матвей сжимает оплётку руля чуть сильнее, чем требуется.
— Я ждала. Думала, ты всё равно приедешь, — последнее признание звучит едва слышно, но оглушает сильнее взрыва. Оно осыпается острыми осколками, впивается в кожу, болезненно ранит.
Жду. Жду его гнева, неверия, возмущения, обвинений. Ведь он может сказать, что я всё выдумала, что просто сбежала, а теперь ищу виноватых.
Но Матвей молчит. Молчит так долго, что я не выдерживаю и поднимаю на него взгляд.
Его лицо… Оно не выражает ничего — словно маска, холодная и чужая. И если бы не пульсирующая венка на лбу, если бы не буря в серебристых глазах, я бы подумала, что ему всё равно.
— Моя мать, — наконец произносит он сдавленно, словно каждое слово даётся с усилием. — Моя мать сделала это.
Это не вопрос — констатация. Страшное, чудовищное осознание, которое медленно опускается на него всей своей тяжестью.
— Почему ты не сказала мне? — спрашивает он, и в его голосе слышится не обвинение, а что‑то сломанное. — Почему не пришла и не сказала?
Он не кричит, не обвиняет, но от его отчуждённого голоса больнее в сто крат.
— Я не могла! Не могла, понимаешь⁈ Даже если бы ты встал на мою сторону, то что было бы потом? Рано или поздно ты бы возненавидел меня. Возненавидел за то, что я стала между тобой и твоей семьёй! — я почти кричу, и слёзы наконец прорываются — горячие, горькие, бессильные. Слёзы за ту двадцатичетырёхлетнюю девочку, которая оказалась в капкане, из которого не было достойного выхода.
Матвей больше не смотрит на меня. Он уставился в лобовое стекло, дышит тяжело, словно только что закончил бежать марафон. Когда с его губ срываются слова, я не узнаю его голос — от уверенности и спокойствия ничего не осталось, только болезненная обречённость.
— Десять лет я думал, что ты просто… разлюбила. Что нашла кого‑то другого. Что сбежала, потому что стало трудно. Я ненавидел тебя, Катя, — он усмехается со злостью, выпуская наружу ненависть, о которой говорит. — Все десять лет я ненавидел тебя. Сначала искал, а потом… Блять!
Бьёт со всей силы по рулю, но тут же берёт себя в руки. Защёлкивает ремень безопасности и трогается с места.
— Пристегнись, — бросает таким тоном, что у меня и мысли ослушаться не возникает.
Пальцы дрожат — я не с первого раза попадаю в замок. Громко выдыхаю, когда слышу щелчок, будто этот ремень спасёт меня не только от ДТП, но и от молчаливой агрессии, волнами исходящей от Матвея.
Глава 14
Катя.
Она сидит рядом — бледная, со следами слёз на щеках, безучастно глядя в тёмное боковое окно. Я едва узнаю её в этом подавленном, забитом существе. В той Кате, которую я знал много лет, всегда было столько огня, дерзости, упрямства — неукротимой энергии, которая притягивала и одновременно пугала. Она словно воплощала саму суть своей фамилии: независимая, грациозная, с коготками, которые мгновенно выпускала, стоило чему‑то пойти не по её сценарию.
А сейчас… Сейчас она напоминает маленького дворового котёнка — напуганного, забитого, отчаянно ищущего любое убежище, где можно переждать бурю. И всё это — из‑за моей матери.
Мысли путаются, разум отказывается принимать эту чудовищную реальность. Но я давно не подросток, чтобы прятаться за маской непонимания и уходить в несознанку. Пора смотреть правде в глаза.
Мать никогда не скрывала своего недовольства моими отношениями с Катей. С самого начала она мягко, но настойчиво намекала: «Не спеши с браком. Хорошенько уберись, что именно она тебе нужна. Есть и другие кандидатки — более достойные, более выгодные…» Её слова звучали так, будто жена — это не спутник жизни, не родной человек, а некий товар, который следует выбирать по списку характеристик.
— Сука! — снова срываюсь, с силой бьря по рулю.
Замечаю боковым зрением, как Катя вздрагивает всем телом. Она распахивает свои огромные глаза и смотрит на меня так, словно только что вспомнила: я здесь. Рядом.
Медленно, почти нерешительно, она протягивает руку. Дрожащие пальцы касаются моей ладони, безвольно лежащей на подлокотнике.
— Прости, — шепчет она.
Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет и тени веселья — лишь горькая ирония.
— За что? Моя семья разрушила твою жизнь, а ты просишь прощения.
— Я не должна была говорить тебе то, что сказала, — тихо отвечает она, опуская взгляд.
Мои руки на руле сжимаются так, что костяшки белеют. Гнев — тяжёлый, густой, ядовитый — поднимается из глубины души, сжигая всё на своём пути. Но направлен он не на Катю. Даже после нашего расставания я не мог её ненавидеть.
«Я ждала. Думала, ты всё равно приедешь».
Эти слова, прозвучавшие тогда, до сих пор разрывают мою душу на части. Она ждала, а я… После того злосчастного сообщения я даже не подумал её искать.
Кто отправил то послание, догадаться нетрудно. Учётные записи Кати во всех месенджерах и соцсетях были на нашем компьютере, а мама часто заезжала ко мне в гости. Хоть я и не упоминал о расставании с Катей, она постоянно твердила, что чувствует: с её сыном что‑то не так.
«Угу. Чувствует», — мысленно отвечаю я, с горечью усмехаясь.
Я тоже хорош. Доверчивый идиот с раздутым чувством гордости. Друзья твердили: «Найди её, поговори, разберись!» Но я предпочёл сделать вид, будто Катя — всего лишь одна из многих, невелика потеря.
Заезжаю во двор нашего жилого комплекса. Глушу двигатель, и салон мгновенно погружается в тяжёлую тишину, насыщенную невысказанными словами и невыплеснутыми эмоциями. Катя по‑прежнему не смотрит на меня. Её взгляд прикован к подъезду, а я внимательно наблюдаю за ней, сравнивая нынешнюю Кошку с той, которой она была десять лет назад.