Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 10)
Внешне она почти не изменилась — всё те же тонкие черты, та же изящная линия подбородка. Но взгляд… Он потух, словно кто‑то выключил внутри неё свет. И улыбка — та самая, дерзкая, озорная — погасла.
Катя вздрагивает, словно выныривает из глубокого сна.
— Спасибо, что подвёз, — произносит она тихо, пытаясь открыть дверь машины.
Но я останавливаю её, мягко поймав за руку.
— Я провожу, — усмехаюсь. — По‑соседски.
Она смотрит на меня ошарашенно, но не спорит. Лишь едва заметно кивает, словно не в силах найти слова.
Выпрыгиваю из машины, обхожу её, открываю дверь и протягиваю руку. Джентльмен фигов.
Между нами повисает тяжёлое, неловкое молчание. Мы идём к подъезду, ждём лифт, поднимаемся на этаж.
Лишь когда я выхожу на этаже Кати, она не сдерживает удивления:
— Ты что, на самом деле собрался меня провожать⁈
— Ну да, — пожимаю плечами, искренне не понимая, что её так удивляет.
— Тут идти пару шагов.
— Вот и провожу, — добавляю, стараясь выглядеть непринуждённо.
Кладу ладонь на её спину — аккуратно, между лопаток — и мягко подталкиваю к двери её квартиры. В голове крутятся мысли о том, как бы напроситься в гости. Я понимаю, что не готов так просто с ней расстаться. Не сейчас. Не после всего, что произошло.
Но не успеваем мы подойти к её квартире, как дверь с громким стуком о стену распахивается. Наружу вываливается девчонка лет восемнадцати — явно сестра Кати. Она похожа на неё, но лицо более круглое, а на подбородке красуется маленькая ямочка.
— О, Катюш! — восклицает она, обращаясь к сестре, но при этом не сводя с меня пристального взгляда. В её глазах явно читаются претензии, готовые в любой момент сорваться с языка. — А мы тебя заждались!
И словно по команде за девчонкой вырастает мужская фигура. Высокий, крепко сложенный, и хорошо знакомый мне!
— А он что здесь делает⁈
Глава 15
Атмосфера вокруг резко меняется, словно небо перед грозой — воздух накаливается до предела, становится трудно дышать. Позы мужчин мгновенно превращаются в напряжённые статуи: если Стёпа ещё изо всех сил пытается сохранить на лице вежливую, почти натужную улыбку, то Матвей даже не утруждает себя маскировкой — его враждебность проступает явственно.
Он проходит мимо меня с холодной целеустремлённостью, мягко, но решительно отодвигает Милашу в сторону и переступает порог квартиры. Его голос рвёт тишину резким, почти металлическим тоном:
— Ты что здесь делаешь⁈ Вопрос с потолком так и не решился?
Я не вижу лица Мурзика, но чувствую, как он напрягается ещё сильнее — каждая мышца будто окаменевает. Делаю ещё один осторожный шаг и переступаю порог. В нос тут же ударяет густой, сладкий аромат жасмина. Источник нахожу мгновенно: на комоде в коридоре лежит огромный букет из нежных белых цветов. Именно его Матвей сверлит взглядом.
— Был здесь недалеко, решил заскочить к Катюше на чай, — раздаётся спокойный голос Стёпы, будто он не замечает сгустившейся атмосферы.
Стёпа тем временем подходит ко мне, его движение — привычное, почти домашнее: он легко целует меня в щёку, и этот простой жест вдруг кажется предательски интимным под пристальным взглядом Матвея.
— Как ты? Как смена прошла? — спрашивает он с тёплой заботой, будто мы одни в этой квартире.
Я кидаю настороженный взгляд в сторону Матвея. Прошло десять лет с нашего расставания, но ощущение неловкости такое, будто мы до сих пор вместе, а я прямо сейчас изменяю ему на его глазах. Время будто схлопнулось, оставив нас в этом странном, болезненно знакомом пространстве.
— Н‑нормально, — с трудом выдавливаю из себя, голос звучит хрипло, неуверенно.
Аккуратно сбрасываю руки Стёпы, отхожу в сторону, начинаю снимать куртку, но не свожу взгляда с Мурзикова. Каждое движение даётся тяжело, из-за груза невысказанных слов.
Губы Матвея искривляются в ухмылке — но в его глазах нет ни капли веселья. Только лёд. Только сталь. Только невысказанный вопрос, зависший между нами.
— На чай? С цветами? — его голос звучит низко, опасно, словно предупреждение. — Древний приём, Шпара. Неужели фантазия кончилась?
Стёпа не отвечает на укол. Лишь улыбается чуть шире, но эта улыбка, как и прежде, не достигает глаз — она остаётся на поверхности, не трогая глубины.
— Цветы — знак внимания старому другу, Мурзик, — спокойно отвечает он. — А ты какими судьбами здесь? Твоя квартира на этаже выше.
— Тоже по‑дружески, — Матвей выделяет интонацией каждое слово, усмешка на его лице даже не пытается притворяться дружелюбной. — Проводил Катюшу домой.
— А вас разве приглашали? — неожиданно подаёт голос Милаша, её тон резкий, вызывающий.
Я щипаю её за руку — куда она лезет⁈ Зачем? Этот вопрос эхом отдаётся в моей голове, но ответа нет.
Матвей оборачивается на голос Милы, какое‑то время изучает её, словно пытаясь прочесть что‑то за её словами. Потом переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое.
— Вы похожи, — произносит он тихо, почти задумчиво. Затем снова смотрит на меня. — Кать, мне уйти?
Я сглатываю. В горле ком, в голове — хаос.
Нужно сказать «да». Так будет правильнее. Нужно оборвать это странное, болезненное общение, не бередить старую рана. Но вместо этого я мотаю головой, сама не понимая, почему.
— Нет, проходите на кухню, — произношу я, махнув рукой в нужном направлении. Сама же разворачиваюсь и ухожу в свою комнату, чувствуя бешенный ритм сердца, готового выпрыгнуть из груди.
Милаша проскальзывает в комнату следом за мной.
— Кать, ты сдурела⁈ Зачем ты его пригласила? — её голос звучит возмущённо.
— А ты зачем Стёпе разрешила остаться?
Сестра поджимает губы, превращая их в тонкую, напряжённую линию.
— Ты ему нравишься, и он вроде нормальный мужик, — говорит она твёрдо, как будто это неоспоримый факт.
— Мы просто друзья, Милан, — отвечаю я с какой‑то злостью, доставая из шкафа домашние брюки и футболку из плотного хлопка. Прошлой своей ошибки допускать не хочется.
— Ну и дурочка! — в тон мне отвечает Мила, её голос звенит от раздражения. — Из‑за этого придурка на кухне ты лишила себя молодости! Тут появился классный мужик, практически принц на белом коне, а ты продолжаешь цепляться за прошлое.
Я смеюсь — громко, истерично. Не пытаюсь скрыть горечи и боли, которые рвутся наружу.
— Мне всего лишь тридцать четыре года, Милаш, — говорю я, и эти слова звучат как попытка убедить саму себя: — жизнь только начинается, у меня всё впереди!
— Уже! Кать, тебе уже тридцать четыре, поэтому одумайся, пока не поздно. Прогони своего Мурзика и дай шанс Стёпе, — её голос твёрдый, почти приказной.
Сестра уходит, громко хлопнув дверью, и я наконец начинаю сдирать с себя форму, будто пытаюсь избавиться не от одежды, а от разговора в машине, который заезженной пластинкой крутится в голове.
Успеваю надеть футболку, когда дверь в комнату снова открывается. Я была уверена, что это Милаша, поэтому даже не разворачиваясь, устало выдыхаю:
— Что ещё, Мил? Со своей личной жизнью я сама как‑нибудь разберусь.
Продолжаю натягивать брюки, а когда заканчиваю, разворачиваюсь — и громко сглатываю. Сестры нет в комнате. Зато есть Матвей.
Он стоит в дверях, его взгляд потемневший, почти безумный, в нём пляшут бесы, но страха эта тьма не вызывает. И желания сбежать, спрятаться — тоже. Наоборот, как глупый мотылёк, я делаю шаг навстречу огню, в котором могу сгореть. Сама себе не могу объяснить этот порыв, но меня словно магнитом притягивает к нему, вопреки разуму, вопреки прошлому, вопреки всему.
Его изучающий взгляд останавливается на моих глазах, и в тишине раздаётся его голос — тихий, но тяжёлый:
— Что у вас с ним?
Глава 16
Тишина в маленькой комнате становится густой и звенящей. Вопрос Матвея повисает в воздухе острым лезвием.
«Что у вас с ним?»
Такой простой вопрос, и ответить на него вроде бы легко, но не получается. Все мысли путаются, слова застревают поперёк горла.
«Что у вас с ним?»
Откуда-то берётся ощущение, что Матвей говорит не только о сегодняшнем дне, но и о прошлом. Словно спрашивает: был ли Стёпа в моей жизни все эти десять лет или нет? Пока я собираюсь с мыслями, готовя дерзкий ответ, Мурзик в два размашистых шага стирает всё свободное пространство между нами.