Анастасия Иванова – Бывший, реанимируй нашу любовь (страница 12)

Делаю несколько жадных глотков.

— Ну и? — спрашивает она без предисловий. — Что решила, Кать?

— Не знаю, — честно выдыхаю я. Голос звучит хрипло и устало.

— А я знаю. Ты уже решила. Просто боишься себе в этом признаться.

— Это не так просто, Милаш.

— А что сложного? — она откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Ты десять лет бегаешь от своего прошлого. Прячешься. Строишь жизнь из того, что осталось. А теперь оно само пришло и вломилось в твою дверь. Вопрос в одном: ты готова за него бороться? Не только за него. За себя. За ту Катю, которая должна была стать хирургом.

— Я не могу рисковать тобой! — вырывается у меня, и в голосе звенит сдерживаемая дрожь. — Она снова может…

Сестра подаётся вперёд и хлопает руками по столу.

— Стоп! Мне больше не восемнадцать лет, мне не грозит казённый дом, а ты не одна. Ну что эта чокнутая старуха сможет сделать? Отчислить? Да и плевать!

Мила выдыхает, будто запал иссяк.

— Мне не нравится твой Мурзик, но ещё больше мне не нравится то, что творится с тобой. — сестра смешно морщит носик, будто учуяла что-то неприятное, — короч, я вспылила, признаю. И не должна была говорить всех тех слов. Вообще-то, я не против него.

Милана машет рукой, набирает полную грудь воздуха.

— Короч, я не против.

— Не против чего? — не сразу понимаю её, на что Милаша закатывает глаза.

— Скажу по-другому: я вас благословляю на любовь и семью. — И пока я ошарашенная сижу, Милка подскакивает ко мне, крепко обнимает, целует в щёку. — Будь наконец счастлива, моя милая сестрёнка.

Слёзы, которые я сдерживаю весь вечер, наконец хлынут. Тихо, без рыданий. Я плачу за ту девушку, которая испугалась и сбежала. За ту женщину, которая пыталась выжить. За потерянные годы. За Матвея, который нёс своё бремя ненависти и незнания. И за себя — сегодняшнюю, запутавшуюся, разрывающуюся между прошлым и будущим.

Милана просто держит меня, пока я не выплачусь. Потом вытирает мне лицо краем своего свитера, точно так же, как я делала это для неё в детстве.

— Всё, хватит реветь. Иди умойся. Я закажу нам пиццу. Самую большую и самую вредную. И мороженное! Включим какую-нибудь мелодраму, чтобы был официальный повод для слёз. Но только сегодня! — Мила грозит указательным пальцем. — А завтра… завтра ты начнёшь новую жизнь, без оглядки на прошлое. По рукам?

Звучит как план.

Лёгкий, простой план.

Надеюсь, осуществить его будет так же легко.

Я послушно бреду в ванную. Ледяная вода немного приводит в чувство. Я смотрю на своё отражение в зеркале и пытаюсь разглядеть в нём ту самую «дикую, ласковую девочку», о которой говорил Матвей. Её почти не осталось. Но где-то в глубине глаз, за пеленой усталости и печали, ещё тлеет искра. Та самая, что когда-то горела ярко и ослепительно.

Сестра права, пора оставить прошлое.

И если Матвей настроен серьёзно, если он действительно хочет вернуть меня, я не буду ему мешать. Не буду сопротивляться.

Снова смотрю на своё отражение, улыбаюсь, так как вижу, как в глазах вспыхнула решимость.

Мне до сих пор страшно, но я больше не намерена сдаваться!

— Иди в мою комнату, я уже всё там подготовила, остались последние штрихи!

Кровать сестры была усыпана мелкими декоративными подушками, среди них стоял складной столик с ноутбуком, на экране которого уже был включен фильм.

— «Сладкий ноябрь»? Милаш, ты серьёзно?

— Это самый слезливый фильм, который я вспомнила.

Здесь не поспоришь, мы всегда с ней плачем, когда смотрим эту киноленту.

— Начнём? Или курьера подождём? — спрашивает Мила.

— Начнём!

Плюхаюсь на кровать.

Сестра устраивается с другой стороны, запускает фильм, и в этот момент начинает трезвонить мой телефон, забытый на кухне.

— Я сейчас!

Бегу на кухню, пробегаюсь по экрану взглядом.

Незнакомый номер.

Хмурюсь, тёмное предчувствие начинает скрестись изнутри.

— Алло?

— Катерина? — Голос в трубке низкий, бархатный, безупречно вежливый и до жути знакомый. По спине пробегает холодок. — Это Татьяна Матвеевна Мурзакова. Мы должны встретиться. Завтра.

Глава 18

— Мы должны встретиться. Завтра.

Смеюсь в голос. В этом смехе нет ни капли веселья. Только чистая, ничем неприкрытая злость и негодование.

— Татьяна Матвеевна, вы явно что-то путаете. Я. Вам. Ничего. Больше. Не должна.

Каждое слово выплёвываю с ненавистью к этой женщине.

— Екатерина, ты, наверное, забыла…

— О, нет! Поверьте, я ничего не забыла! И если я что-то и должна была — а это весьма спорное утверждение — то свой долг отдала сполна.

Сбрасываю вызов и бросаюсь к выходу из квартиры. Слышу, как Мила кричит мне в спину, но не останавливаюсь. Нужно успеть, пока не растеряла решимость.

Поднимаюсь на этаж выше и вдавливаю со всей силы дверной звонок. Мне долго не открывают, а когда она всё-таки распахивается, я забываю, зачем пришла: Матвей стоит передо мной в одном полотенце вокруг бёдер.

Влажные капли на его коже поймали свет и засияли, как алмазная россыпь. Водопадом по груди, по кубикам пресса, по V-образным линиям, уходящим под белое полотенце. Поднять взгляд выше оказывается непосильной задачей.

Забываю, зачем пришла. Забываю, что он мой начальник. Забываю и о его кикиморе.

Я просто пялюсь, будто впервые вижу полуобнажённого мужчину.

И неизвестно, сколько бы ещё так стояла, если бы не тихое покашливание в попытке скрыть смешок.

— Кошка, тебе можно и прикоснуться. Не стесняйся.

Его слова — как щелчок, возвращающий сознание. Горячая волна стыда заливает лицо. Отвожу взгляд, хотя понимаю: поздно.

— Мне нужно поговорить, — выдавливаю я, всё ещё глядя куда угодно, но не на Мурзика. — Это срочно.

— В таком случае, проходи.

Матвей делает шаг в сторону.

Переступаю порог и невольно начинаю выискивать следы пребывания его кикиморы. Но кажется, квартира пустая и мы вдвоём. От этого факта вдруг становится легче, хотя я никогда в этом не признаюсь. Даже самой себе.

«Мне всё равно», — напоминаю себе. — «Мне абсолютно всё равно, что творится в его жизни».

Мы проходим на кухню.

— Чай, кофе, может, вино?

— Ничего не надо. Я просто поговорить.

Матвей садится на стул напротив. Я снова пялюсь на него. Изучаю. Боже, он что, о существовании одежды забыл⁈