Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 7)

– Тебе звонил какой-то Алекс, – сказал он спокойно и холодно.

Она протянула ладонь.

– Просто старый знакомый.

Он внимательно и слишком пристально смотрел на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли. Потом пожал плечами, отложил телефон и снова налил вина, будто поставил точку в этом разговоре. Позже, когда они вернулись к нему домой, он поцеловал её иначе – жёстко, почти с вызовом, будто хотел доказать не ей, а самому себе.

– Мне не нравится, что тебе звонят мужики, – сказал он тихо, так, что слова обожгли сильнее, чем поцелуй.

Это не было признанием в любви, но это было чем-то большим, чем молчание и меньшим чем правда.

Он никуда не пригласил ее на Новый год, только позвонил тридцатого и сказал что сильно занят, но думал о ней. И всё. Тридцать первого мама уехала отмечать Новый Год к друзьям; Вика с Катей звали на вечеринки, но Наташа отказалась. Она осталась дома – без причины, просто не смогла иначе. Налила себе шампанского, но почти не пила. Сидела в тёмной гостиной, с Тишкой на коленях и слушала, как над Москвой рвутся фейерверки.

Ровно в полночь пришла смс: С Новым годом, секси. Она долго смотрела на экран, как будто оттуда могло появиться другое сообщение, другой Пол. Она не стала ему отвечать. Телефон погас, и в комнате снова стало темно.

Глава 9

Это была вторая неделя января, среда. Один из тех безвременных дней, что словно застревают между вдохом и выдохом, без начала и конца, дрейфуя в воздухе без веса, как дым.

Они лежали вдвоем, полуголые, – простыни спутаны, подушки смяты. Штора была задернута, но дождь всё равно присутствовал – не шумом, а давлением, ровным, упрямым, почти безразличным. Свеча, которую он любил, догорала на тумбочке. Пахла дорого и холодно – древесным дымом, чужим уютом и чужой жизнью. Этот аромат всегда напоминал ей о том, что эта спальня была не ее. Ей просто разрешили иногда быть здесь.

– Я уезжаю в Нью-Йорк, – сказал он спокойно. Она чуть-чуть повернула голову, чтобы лучше слышать, но не смотреть.

– Когда? Надолго?

– Через три недели. На несколько месяцев, может быть на год.

Её взгляд остался на потолке. Под рёбрами что-то щёлкнуло – не боль, не страх, а тихое закрытие двери, без ключа. Она искала слова, но все они звучали как просьба, поэтому она выбрала молчание.

– Ты злишься? – спросил он.

– Нет.

Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке – легко, рассеянно, почти машинально, словно касался не её, а воспоминания о ней.

– Это не навсегда, – сказал он.

Ночью он заснул быстро, обняв её одной рукой, дыша ровно и спокойно. Она долго смотрела на него – не со злостью, не с обидой, а с тем тихим удивлением, которое приходит, когда понимаешь: тебя снова застали врасплох и не оставили выбора.

И вместе с этим, любовь только росла – странная, беспомощная, распахнутая, унизительная. Она лежала рядом, с сердцем открытым настежь, и не знала, куда его спрятать.

Она ушла рано утром. Дождь тянулся тонкой моросью, лавки стояли пустые, голуби вяло копались в мусоре. Она шла без цели, с наполовину надвинутым капюшоном – не от холода, от нежелания быть увиденной. На Сретенке зашла в магазин техники: белый свет, гул, безликая чистота, как в храме. Она не выбирала долго, просто показала пальцем:

– Этот. Серый ноутбук.

Без блеска, без обещаний. Её собственный.

Дома разобрала стол, включила ноутбук в розетку, настроила. Экран загорелся – тихо, без вопросов, просто свет. И в этом уже была милость. В тот вечер она впервые завела ICQ. Придумала имя наугад – первое, что пришло в голову. В углу экрана мигнул зелёный цветок – крошечный знак присутствия, будто кто-то из другой реальности шевельнулся и подал сигнал: я здесь. Она не заметила, как просидела у компьютера всю ночь. Заходила на форумы, перелистывая страницы, читая всё подряд – о снах, о времени, о выходе из тела, о «ложных пробуждениях». Глаза жгло, буквы расплывались, часы растворялись. И где-то глубоко, в самом тихом месте сознания, зашевелилась мысль: а вдруг действительно можно уйти из этой версии жизни и перейти в другую.

На следующий день она вернулась в институт, но рисунки искривились: руки – слишком длинные, глаза – слишком широкие, рты появлялись там, где им не место. Как будто сама бумага перестала верить в симметрию. Вечерами она то не ела вовсе, то ела без вкуса – медленно, рассеянно, словно выполняя забытый ритуал. Ночами сидела в сети, читала чужие признания, смешные и горькие, – бесконечный поток голосов, от которых не становилось легче, но невозможно было оторваться.

Потом выключала экран, и в комнате оставалась только темнота.

Она не плакала, не думала, просто слушала, как тишина прижимается к окнам, будто ночь хочет заговорить, но не помнит слов.

– Ты похожа на призрак викторианской эпохи, – сказала Катя.

– Всё нормально, просто не высыпаюсь – ответила Наташа.

– Ты даже не моргаешь, – добавила Вика.

– Пойдём куда-нибудь, пока зима нас не съела, – сказала Катя.

Она согласилась, но не пошла.

В один из вечеров позвонила Оксана:

– Поехали тусить?

– Не хочу.

– И не надо хотеть. Просто поехали.

Они пошли в клуб где-то у Цветного. Музыка была слишком громкой, воздух густой от дыма и чужих голосов. Знакомые лица, как в старом фильме, который уже не трогает. Она выпила что-то кислое и красное, какой-то парень пригласил ее танцевать, она отказалась. В зеркале над раковиной её отражение было похоже на маску, приросшую к коже.

Когда они вышли из клуба, повалил снег— сухой, он садился на ресницы и тут же таял. Они шли под руки и смеялись, потому что ночь вдруг стала мягкой и волшебной.

В полночь пришла смс от Пола: Не исчезай. Она не ответила.

Февраль пришёл резко, как вдох на морозе.

Она была дома, когда он позвонил:

– Хочешь прийти попрощаться?

– Да.

Они сидели на полу, диван казался слишком далеко. Чемодан стоял у двери, наполовину собранный. Пол был начисто выбрит и свеж, будто уже наполовину в пути.. На столе стояла бутылка вина, но никто не пил.

– Может заберешь себе что-нибудь? – сказал он. – Кассеты, диски, что хочешь.

Она присела у полки, не зная, что ищет. Пальцы нащупали край пиратского диска. На обложке – его почерк: late 90s / driving alone. Под ним – стопка видеокассет, те самые, что они смотрели вместе, молча, плечом к плечу. Она взяла несколько, не из нужды, а потому что они были рядом с ним, они хранили воздух между ними, его тепло, их смех, который теперь невозможно было вспомнить отдельно. Хотелось забрать хоть что-то, что помнит его прикосновение, что всё ещё хранит след его кожи.

– Ты уверен?

– Конечно, забирай, – сказал он. – Тебе они будут нужнее.

– Хорошо.

Утром он проводил её вниз и поцеловал в лоб – не окончательно, не достаточно.

Дома она положила кассеты и диски на подоконник и долго стояла, просто глядя на них, не прикасаясь. Они были тихим, невесомым подтверждением того, что Пол существовал. Что их жизни действительно пересекались – в воздухе, во времени, в дыхании.

Она легла поперёк кровати, прижалась щекой к прохладной подушке и думала об аэропортах – светлых, безупречно чистых, где каждый вылет выглядит как новое начало, хотя на самом деле это просто красиво замаскированная рана. О том, что расставание – тоже насилие, как и жизнь вместе. И что и то, и другое способны разорвать человека надвое.

На столе экран ноутбука отбрасывал слабое голубое сияние. Больше всего ей хотелось уткнуться лицом в его рубашку, вдохнуть его запах и ни о чем не спрашивать.

Но у неё теперь были лишь его кассеты, несколько дисков и тишина. Не пустая, а переполненная, до краев – такая плотная, что давит на стены и превращает тебя в призрак собственной жизни.

Глава 10

Кмарту город понемногу разжимал хватку – медленно, устало, как человек, который просто хочет, чтобы его оставили в покое. Сугробы, острые и звонкие в феврале, теперь лежали вдоль бордюров измученными грязными кучами; их края расползались в чёрную от копоти и выхлопов жижу, а в промежутках между днём и ночью они таяли в тёмные ручьи, просачивавшиеся в асфальт – как мысли, от которых не избавиться.

Воздух всё ещё царапал горло – резкий, сырой. По утрам тротуары оставались скользкими, покрытыми тонкой коркой льда по краям плит. Но под всем этим уже что-то начинало меняться – не просто температура, а само ощущение мира, будто зима понемногу отпускала, молекула за молекулой. В городе появился новый запах – едва заметный, но, уловив его однажды, уже невозможно было забыть: камень, начинающий дышать под инеем, привкус холода на перилах и тонкая горчинка, будто ложка коснулась языка, и осталась на миг дольше, чем нужно.

Наташа шла сквозь всё это с тихим чувством отстранённости – как проходят по местам, где когда-то жила вся твоя жизнь, а теперь всё кажется чужим, потому что изменилась ты сама. Мир будто проходил сквозь неё, как тусклый свет сквозь запотевшее стекло – видимый, но уже недостижимый.

Однажды ночью он прислал письмо по электронной почте. В теле письма одно слово: привет

Наташа долго смотрела на экран, будто пытаясь убедить сердце не вздрагивать, но оно вздрогнуло, конечно.

Он написал ей про Нью Йорк, которого было слишком много и слишком мало одновременно. Написал, что скучает по Москве. Что скучает по ней. Что потерял её номер в ICQ. Не могла бы она прислать?