Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 6)

– Хорошо.

– Я заеду за тобой, – сказал он.

Она быстро переоделась, не задерживаясь на своём отражении дольше секунды: чёрные джинсы, кашемировый свитер, пальто. Быстро посмотрела в зеркало – лицо бледное, губы почти бесцветные – не важно. Быстро выбежала из подъезда в холод, который умел пробираться сквозь любую ткань. Его машина уже ждала, он смотрел, как она приближалась: глаза – яркие, уставшие, с тенью недосыпа; щетина – на грани небрежности; в подстаканнике – бутылка чего-то крепкого, открытая. Он ехал быстро, и город растекался за окнами: мокрые огни, мосты в двойных отражениях, вода, похожая на блестящую плёнку между мирами.

В лифте её пульс подстроился под ровный шум тросов, в коридоре Пол не сказал ни слова, а когда дверь захлопнулась, первой была не фраза, а поцелуй. Тело мгновенно вспомнило привычный порядок – как всегда, сумка соскользнула с плеча, обувь осталась где-то у стены. Но на этот раз они не пошли в спальню. Вместо этого – будто по негласному решению – свернули в ванную. Это не было запланировано, просто шаги сами нашли новый путь, и от этого всё казалось чуть неловким, живым, настоящим.

Он открыл воду, проверил ладонью – слишком горячо, но именно так и нужно. Воздух наполнился мягким паром. Она вошла следом, и всё произошло будто вне воли: движения осторожные, неуверенные, но полные того странного узнавания, которое не объяснить словами. Он начал первым – спокойно, почти бережно. Она ответила, и всё пошло своим ходом, как дыхание. Его руки помнили её, его дыхание снова нашло тот уголок у шеи, где она всегда сдавалась. В поцелуях было не желание – просьба, попытка вычеркнуть всё, что успело накопиться между ними. Их близость была быстрой, честной, без украшений, как признание в последнюю секунду. В этом не было ни прошлого, ни будущего, только тихая уверенность: мы всё ещё здесь. Потом всё стихло. Тела медленно остывали, лбы встретились, будто в немом согласии. И на короткий миг показалось, что мир способен принять их такими, какие они есть – без объяснений, без условий.

Позже – полотенца, мягкий полумрак спальни, кожа, ещё теплая от пара. Она сушила волосы, и равномерный шум фена мягко вплетался в тишину. Он, чуть улыбнувшись, поставил кассету в видеомагнитофон.

– «Таксист», – сказал он, будто открывая что-то своё. – Я любил смотреть его, когда жил в Нью Йорке. Он убавил звук почти до шёпота. Он протянул ей миску с черешней и поцеловал ее в висок – просто и буднично, из той нежности, что живёт без слов и без свидетелей.

Позже, в темноте, он снова обнял её – медленно, осторожно, будто вспоминая, что нежность не приходит сама по себе, а рождается тогда, когда её выбирают.

И в этот момент, без слов и лишнего напряжения, внутри неё что-то тихо дрогнуло – словно сердце, долгое время застывшее, вдруг вспомнило, как это – быть живым. Без пафоса, просто ожило.

Утро вошло тихо, с ароматом кофе и редким ощущением порядка, будто всё вокруг, наконец, заняло свои места.

Он двигался по кухне босиком – спокойно, уверенно, как человек, для которого жизнь состоит из простых, точных действий: налить кофе, поставить кружку, повернуться, улыбнуться. В этой уверенности было что-то домашнее, надёжное, как будто само утро держалось на этих жестах.

Его улыбка – лёгкая, настоящая – задала ритм дню, в котором не требовалось обещаний. На завтрак они пошли в Старлайт, в тот самый угол, где время, кажется, текло по другой траектории: за столиками, заваленными газетами и разговорами, старые экспаты пили свой кофе, будто удерживая прошлое на кончиках пальцев.

Друзья Пола уже были там – чуть раскрасневшиеся от Bloody Mary, в шумном, добродушном настроении. Один, с ленивой ухмылкой, поднял бокал:

– Девушка Пола вернулась.

Она не стала спорить. Проще было на время согласиться, будто она чья-то, будто есть место, где можно просто быть и не объяснять ничего. Иногда легче поверить в эту хрупкую ложь, чем разрушить её.

Он положил руку на её ладонь – не демонстративно, не притворно, просто потому что это было естественно, как дыхание. Их пальцы переплелись, и в этом движении было больше смысла, чем в любой фразе.

Позже они вернулись домой, минуя ненужные слова, лестницы и двери. Дивана оказалось достаточно, как будто весь день вел их именно к этому месту, где можно было просто быть. Свет за окном постепенно тускнел, звуки растворялись, и всё вокруг мягко замедлялось. День сдавал свои позиции, уступая место тишине, в которой им просто было спокойно.

Она осталась и на следующую ночь. Они не обсуждали это – не было нужды. Их связь не требовала названий, и в этом безмолвии чувствовалась подлинность, которой слова только мешают.

Когда она уснула, его рука лежала у неё на талии, её волосы едва касались его груди, и впервые за долгое время воздух в комнате стал мягким, как будто сама тяжесть научилась быть лёгкой.

Утром она набросила его шарф, потому что ветер за окном окреп, а воздух казался ломким, как тонкое стекло, и шагнула в город, не задавая вопросов и не ища ответов. Было ли это мудростью или слабостью – неважно. Главное, на несколько дней можно было просто существовать, не выбирая.

Глава 8

Декабрь не пришёл, он продолжился, без знаков и перемен. То же туманное небо, те же влажные подолы пальто, подъезды, пропитанные запахом сырости— этот запах въедался в одежду, цеплялся к шарфу и не отпускал.

Снег ложился белым, но становился грязным, едва коснувшись земли; превращался в тяжёлую кашу, просачивался в ботинки, а к утру застывал тонкой ледяной коркой.

Окна автобусов запотевали, внутри люди стояли с отрешенным видом, держась за поручни. Наташа стояла среди них, не встречаясь ни с кем взглядом, будто старалась не мешать времени идти, веря, что если стоять достаточно тихо, оно пройдёт мимо. Она по-прежнему ходила в институт, но чаще всё же оказывалась у Пола. Они никогда ничего не планировали и не договаривались заранее. Только короткие, почти безымянные сообщения: не спишь? или хочешь приехать? И она всегда отвечала да. Даже когда клялась себе, что скажет нет. Даже когда грудь сжималась от боли, и, завязывая шарф, она чувствовала запах его сигарет, въевшийся в ткань, как память, от которой невозможно избавиться.

Она выходила из квартиры тихо, стараясь не разбудить маму. Двор был тёмным, воздух колол лицо, оледеневшие ступеньки блестели в свете фонарей. Машина ждала у подъезда, мотор гудел, фары резали тьму мягкими снопами света. Они ехали молча.

Город за стеклом расплывался в движении, превращаясь в непрерывные линии света – знакомые, но уже недосягаемые.

Эта тишина не была тягостной, скорее, передышкой между актами, мгновением, когда сцена темнеет, но действие ещё не окончено.

Дома у Пола все переходило в другой ритм – мягкий, сосредоточенный, почти домашний. Он открывал вино, иногда готовил для нее, словно сама кухня могла удержать его в пределах нормальности. Ночью он был любящим и внимательным, разглядывая ее, пытаясь разгадать ее тайны, осторожно касаясь, как касаются не тела, а доказательства существования. Иногда, лёжа рядом, он спрашивал, как бы шутя:

– Ты скучаешь, когда меня нет рядом?

И она смеялась, тихо, беззащитно, потому что ответ был слишком очевиден и почти неприличен в своей простоте.

Пол умел быть заботливым, но только в это короткое время – между полуночью и рассветом, когда город спал и они существовали отдельно от остального мира. Днём он менялся: становился чужим, отстранённым, с тем особым тоном, который появлялся в его голосе, стоило зазвонить телефону. И всё равно она шла к нему, пропускала занятия, забывая гордость, обманывая саму себя. Дни размывались в ночах, недели теряли очертания. Она почти не рисовала – альбом лежал закрытым, карандаш валялся рядом, бессмысленно чистый.

– Почему ты не рисуешь? – спросил он однажды, убирая волосы с её лица, глядя на нее так, будто хотел увидеть ответ прямо в зрачках.

Она пожала плечами.

– Ты должна, – сказал он тихо. – Ты же художница, в этом вся ты.

Она хотела верить в его чувства, но дни текли, как вода сквозь пальцы, а он не говорил люблю, только останься, и почему-то этого было достаточно.

Однажды вечером он сказал:

– Приехал мой друг из Токио. Пойдешь со мной завтра на ужин в новый индийский ресторан?

Она готовилась, как к экзамену: шёлковое платье, собранные волосы, бриллиантовые сережки, лёгкий макияж. Ресторан был небольшим, с мягким светом и медными стенами, где отражения людей сливались с огнями свечей. Официант сразу перешёл на английский. Друг Пола был старше, ухоженный, говорил размеренно – о Токио, о нефти, о лифтах, которые узнают тебя по голосу. Пол рядом с ним был другим – громче, свободнее, раскованнее. Наташа старалась поддерживать разговор, кивала, улыбалась в нужные моменты, пила воду слишком быстро, будто этим могла занять руки и не выдать своего смущения. Еда была невыносимо острой, язык онемел, губы горели.

– Всё нормально? – спросил Пол, слегка коснувшись её руки.

– Да, – прошептала она, глотая воздух вместо воды.

– Русские не переносят острую еду, – усмехнулся его друг, не отрывая взгляда от тарелки.

Ей вдруг показалось, что она сидит не за столом, а в чужом фильме, где все говорят на языке, которого она не знает. Она извинилась, вышла в туалет, умылась и пыталась успокоиться стоя перед зеркалом. Она оставила свой телефон на столе, а когда она вернулась, Пол держал его в руке.