Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 4)

– В Нью Йорке? Нет, уже сто лет как не был. Скучаю по Большому Яблоку!

– Ты точно не был там этим летом?

– Эм, нет… А что?

– Ничего, просто спросила. Извини, мне надо идти.

– Все нормально с тобой?

– Да. Позже позвоню.

Она положила трубку, уставившись в стену. Алекс не был в Нью-Йорке. Он сказал, что не был там годами.

Но она помнила его там— в отеле, его голос, его руки, его тело. Эти странные вечеринки, рестораны. Всё это было слишком отчётливым, чтобы быть выдуманным.

Она набрала отца.

– Пап, короткий вопрос.

– Что случилось?

– Когда ты встречал меня в аэропорту – Нина была со мной?

Пауза. Долгая.

– Кто? Нет… Ты вышла одна, доча.

Глаза закрылись.

– Ладно, я потом перезвоню.

– Ты уверена, что всё в порядке?

– Да, да, все окей.

Она повесила трубку и позвонила Вике.

– Слушай, мне кажется, я схожу с ума.

Пауза. Потом тихо:

– Хорошо. Я слушаю… рассказывай…

И Наташа рассказала. Не всё – но главное: про Нину, про фотографии, про Алекса и папу.

– Такое чувство, что два разных лета сшили вместе, но криво.

Вика не засмеялась.

– Может, так и есть, – сказала она наконец.

– Что?

– Может, что-то порвалось. Может, шов не выдержал. Ты не сумасшедшая. Просто что-то сломалось. Я тебе верю. Завтра встретимся и все обсудим.

Этой ночью Наташа уснула, просто мозг выключился от перегрузки.

Сны пришли обрывками: Нина по пояс в воде, спиной к ней. Коридор, изогнутый в неправильную сторону. Алекс смеётся без звука. Дверь отеля, приоткрытая, но не распахнутая.

Когда Наташа проснулась, она чувствовала себя вывернутой наизнанку. Коробка с фотографиями по-прежнему лежала под кроватью.

Вопросы остались – глухие, неподвижные, как камни на дне, и ни на один ответа не было.

Глава 5

Они встретились рано, потому что ранним утром всегда легче во всем разобраться. Воздух не успел загустеть от людей и шума, и говорить правду было проще, пока день не решил, чем он будет, и не перевернул все с ног на голову.

Кафе на Смоленской ещё дремало: стулья стояли чуть криво, будто кто-то двигал их ночью и забыл поставить обратно. Они выбрали столик у окна, повесили куртки на спинки, взяли по большой чашке кофе и долго молчали. За стеклом город как будто буксовал: мокрый асфальт, жёлтый свет, редкие прохожие, которые двигались неуверенно, с опаской, будто тоже не до конца верили в реальность происходящего.

Наташа начала с самого начала. Без выводов и предположений, просто цепочка событий, голая и честная, которую нужно пересказать, чтобы убедиться в том, что так оно все и было.

Фотопленки, её собственный почерк на бумажных ободках. Те, что проявились, и те, что оказались засвеченными. Отсутствие Нины на снимках, звонок Алексу, – и поездка в Нью-Йорк была вырезана скальпелем, искромсана, отредактирована, без шрама, без следа. Разговор с папой, который только подтвердил факт того что Нины в Нью Йорке не было.

Вика не перебивала, не заполняла паузы, лишь иногда кивала, держа кружку под подбородком, будто тепло помогало ей сосредоточиться, и задавала вопросы, от которых рассказ продолжался:

– Сколько было фотоплёнок? – На каких фотках ее нет? – Что он сказал, дословно?..

– Такое чувство, что я прожила два лета одновременно, – сказала Наташа наконец, тихо, сухим голосом. – Одно – на фотографиях. А второе – только в моей голове. Но я клянусь, я его не придумала. Такое не придумаешь.

Они не пытались найти ответ. Вместо этого поделили кусок медовика, и решили, что пока этого достаточно. Не нужно больше ничего раскапывать и пытаться понять. Нужно просто говорить об этом почаще, до тех пор, пока это перестанет звучать как безумный бред.

С того дня жизнь Наташи постепенно встала на прежние рельсы: учеба, творчество, книги, друзья, тусовки, маленькие дела и делишки, которые не дают расслабиться но и не дают сойти с ума.

Она стала вставать раньше и раньше ложится спать, больше читать, реже проверять телефон.

В октябре свет изменился. Он приходил позже и уходил раньше. Деревья сдавались без борьбы, лист за листом, неделя за неделей. Киоски на бульваре продавали горячий кофе в стаканах, которые обжигали пальцы. Дворники в оранжевых куртках сметали листву в длинные терпеливые кучи. Женщины в уродливых мехах репетировали зимнюю походку: голова вперёд, локти прижаты.

В метро мужчина играл на аккордеоне с закрытыми глазами, будто вспоминал город, которого больше нет. Всё двигалось вокруг неё, спокойно и безучастно.

Никто громко не говорил о том, что происходило в это время в стране, ни про Чечню, ни про Курск, но всё это чувствовалось в паузах, в том, как люди понижали голос, произнося имя Путин. Горе стало частью текстуры повседневности. Оно не всплывало, не било фонтаном, просто тихо просачивалось в воздух, в дыхание, в жесты. Рисование спасало. Не задания, а сам процесс. Рисовать незнакомцев в метро, предметы, ложку, петлю, сколотый стакан, складку на джинсах. Потом руку, щёку, плечо в сутулости. Запястье спящей девушки в вагоне метро. Мышцы в предплечье вспоминали движение, даже когда голова – нет.

Исчезновение Нины стало другим. Не острым, а тяжёлым, ноющим. Как пальто, про которое забываешь, пока не придется в нем куда-то быстро бежать. Наташа заставляла себя не думать, и это получалось, иногда.

Про Пола она ни с кем больше не говорила. Ни с мамой, ни с подругами. Но он по-прежнему жил в ее сердце, не как воспоминание, а как внутренний отклик. Она представляла его дома, с бокалом вина, с чужой девушкой, слушающей историю, которую он рассказывал другим десятки раз, делая вид, что впервые.

Она всё ещё безумно скучала по нему. Но когда ловила себя на том, что мысленно репетирует разговор, если он вдруг ей когда-нибудь позвонит, то бросала все дела, надевала пальто и выходила гулять. Шла, пока ноги не начинали болеть так, что мысли отставали.

Однажды, в воскресенье, они с мамой готовили ужин – жареную картошку, салат из помидоров и огурцов. Телевизор что-то бубнил фоном. Они говорили о еде, институте, маминой работе, о погоде. А потом позвонил папа и рассказал, что встретил старого друга, который помнил Наташу еще совсем маленькой, шестилетней, в красном пальто и резиновых сапогах. И она позволила ему рассказать эту историю и даже сказала, что помнит это красное пальто, хотя не помнила.

Мороз пришёл рано. Настоящий, жёсткий, злой. Наташа выходила из дома в сапогах и шарфе, собранная, замотанная, настороженная. В метро она нарисовала женщину, спящую с открытым ртом, и оставила линию обрывистой там, где дыхание прерывалось. Там и была правда. Не в метафорах, не во сне, а в том, как смягчается челюсть, когда человек засыпает.

К тому времени они с Викой говорили уже о другом – о преподавателе, повторяющем последние три слова; о симатичных сокурсниках; о бумаге, чернилах и акварели. Но однажды днем они снова произнесли имя Нины. Просто сказали и оставили его висеть между собой.

Вика тогда тихо сказала: я не знаю, что случилось. Но знаю, что Нина есть и ты ее не выдумала.

И что-то в Наташе разжалось и стало легко.

К концу месяца она могла идти мимо киоска Кодак, не переходя улицу на другую сторону.

Могла открыть коробку с фотографиями, и посмотреть на них, без слез и без страха.

Факты не изменились. Но они больше не ранили.

Глава 6

План на Хэллоуин родился в самый обычный будний вечер – слишком ровный, слишком обыкновенный, чтобы вообще строить планы. На кухне было тепло, домашний торт оседал на тарелках, и все четверо – Наташа, Вика, Катя и Оксана – сидели на полу, поджав ноги, в той особенной тишине, что бывает только между людьми, давно привыкшими к присутствию друг друга.

Пар поднимался из чашек с чаем, дым от сигарет тянулся в потолок. За окном Москва прижималась к стеклу – тяжёлая, серая, с гулом машин и холодным октябрьским дыханием.

– Я до сих пор вспоминаю прошлый Хеллоуин с содроганием, – сказала Наташа, натягивая рукава свитера на ладони.

– Господи, только не начинай, – прошептала Вика, закатывая глаза.

– Она выглядела как темный ангел, – спокойно сказала Наташа. – А он был такой счастливый рядом с ней…

В голосе не было злости, только усталость.

Оксана помешивала чай, ложка звякала о стекло.