Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 3)
Щелчок – короткий, звонкий, как удар. И гудки.
Телефон застыл в руке и казался теперь предателем. Наташа опустилась обратно на пол. Воздух не сдвинулся, свет не изменился – и всё же пальцы дрожали, как будто она держала что-то опасное.
Моя дочь Нина сейчас в Америке. С подругой Наташей.
Фраза застряла в голове и бешенобегала по кругу.
Наташа дотронулась до своего лица. Она была здесь, живая, настоящая. У неё болела спина и порез на пальце от чемодана, все это было настоящим.
Она помнила, как попрощалась с Ниной у её подъезда пять дней назад, как они обнимались, как хлопнула дверь машины. Все это было в ее памяти слишком ясным, чтобы быть ложью.
Но голос женщины был полон уверенности, а с уверенностью спорить трудно. Если она права, то кто тогда вернулся вместе с ней? Кто шёл рядом с ней по коридору Шереметьево?
Тишка прошёл мимо и свернулся клубком на ковре, будто ничего необычного не произошло.
Мысли продолжали вращаться и дробиться на осколки.
Может, она ослышалась. Может, мать Нины что-то перепутала. Связь плохая, голос чужой. Нет. Голос был твёрдый, ясный, без запинок:
моя дочь Нина в Америке. С подругой Наташей.
Эти слова не просто противоречили – они вычеркивали её из ее собственной жизни, стирали ластиком, делали из неё призрак, чужую тень.
Она вскочила и пошла на кухню. Налила воду, отпила, поставила стакан, снова взяла, пролила, вытерла рукавом. Телу нужно было движение, чтобы доказать себе, что оно существует.
Вернувшись в комнату, она начала трогать вещи: ручки, шарф, коробку спичек, пачку открыток. Смотрела на ботинки у стены и думала: если меня нет, то кто их сюда поставил? Если Нина в Америке – кому я махала на прощание у подъезда? С кем я летела в самолёте?
Вопросы множились, расползались, и ни на один не было ответа. Она снова открыла телефон и уставилась в экран. Пусто. Напечатала сообщение, стерла. Снова. Снова.
Хотелось позвонить снова, закричать в трубку, но она вспомнила слова женщины, аккуратный, уверенный, как печать. Не звоните больше.
Тишина стала невыносимой.
Она начала говорить вслух – сперва просто звуками, потом шёпотом:
– Я была там. Я была. Я знаю. Это не сон.
Голос дрожал, она прижала ладонь ко рту, будто пыталась удержать себя. Потом погасила свет и села в темноте.
Снаружи город жил – машины, крик во дворе, чье-то радио. Наташа сидела на холодном полу, скрестив ноги, и шептала:
– это не сон, это не сон, это не сон…
Каждый раз – тише, пока звук не перестал принадлежать ей.
Глава 4
Наташа не спала всю ночь, лежа под одеялом, наблюдая как темнота за окнами медленно светлела, превращаясь в серый рассвет. Тело оставалось неподвижным, тяжёлым, будто приклеенным к кровати, но разум продолжал бежать, крутиться, возвращаться к словам и образам, снова и снова, раз за разом, только каждый раз – чуть иначе: Массачусетс, Коннектикут, Вондерленд, озеро, Нью-Йорк, отель, квартира Деборы. Одни и те же воспоминания, но с каждым новым кругом они менялись.
К шести утра она потеряла надежду уснуть. Всё тело ее ныло от неподвижности. Внезапно ее осенило: Фотоаппарат. Плёнки. Вот что расставит точки. Голове больше нельзя было доверять, мысли были скользкими, обманчивыми, переставляли события местами. Но плёнка не врёт. Её Олимпус был с ней всё лето. Плёнка это факт.
Она вытащила рюкзак из под стола и потянула застрявшую молнию, пока та не поддалась. Внутри, под чеками, монетами, бумажками, и прочим мусором лежали рулоны фотопленки, в коробочках, перевязанные резинками и подписанные:
Бостон. Общага. Вондерленд. 4 июля. Озеро. Метро. Нью Йорк. Вечеринка с Алексом. Дебора.
На каждой – её почерк, тонкий, синей ручкой. Наташа держала их в руках, как будто держала само время. Они были доказательством. Она положила их в холщовую сумку, надела свитер, кеды, взяла ключи и вышла.
Город уже проснулся. На Смоленском шипели автобусы, дети шли в школу, старушки в тяжёлых пальто сидели на лавочках, рядом стояли сумки с овощами. Киоск Кодак был всё там же, между хозяйственным и цветочным. Выцветший тент, тусклое стекло. За прилавком женщина в зелёном фартуке подняла равнодушный взгляд на секунду и тут же опустила.
– Все эти пленки, проявка и печать, пожалуйста, – сказала Наташа.
– Будут готовы после шести, – без выражения ответила женщина, выписывая чек.
И всё. Плёнки исчезли, была только бумажка с номером заказа.
Оставшиеся часы были невыносимы. Наташа попыталась прибраться в комнате, перекладывая бумаги с места на место. Сделала чай, но не притронулась к нему. Открыла альбом, нарисовала половину лица, и остановилась. Дальше не могла. Смотрела на часы слишком часто. В институт не пошла. От ожидания кружилась голова.
В половине шестого она уже была у киоска. Женщина вручила ей полиэтиленовый пакет с бумажными конвертами и Наташа пошла домой быстрым шагом, держа пакет обеими руками, будто он мог вдруг исчезнуть. Дома она села на ковёр, скрестив ноги, и открыла первый конверт.
Бостон.
Кухня Линды – жёлтая плитка, чашки на столе. Меган расчёсывает волосы. Том в сандалиях с газетой. Нина босиком у стола, улыбается, держа миску с хлопьями. Собака спит на диване. Полотенца сохнут на веранде. Наташа почувствовала, как ее медленно отпускает. Эти снимки были живые и настоящие.
Следующий конверт: Коннектикут.
Коридор общежития, Джозеф с пенопластовым стаканом, улыбается. Нина у автомата, руки скрещены, лицо в полутени. Нина на кровати с открытыми чемоданами. Нина, поднимающая шлёпанцы, корчащая рожи. Снимок в зеркале: Наташа в центре, а за её плечом Нина красит ресницы. Все, как было.
Вондерленд.
Рэй без майки у фритюрницы, Колин смеётся позади. Озеро – синее, неподвижное. Нина в воде, волосы мокрые, средний палец в камеру. Костёр. Фейерверк. Аттракцион, мерцающий в темноте. Наташины вытянутые ноги на песке.
Всё здесь. Всё на месте. Доказательство.
Следующий конверт: Нью-Йорк.
Лишь несколько кадров. Размытая Таймс-сквер. Хот-дог-тележка. Голубь, пойманный в полёте. Дебора на кухне, наливает вино. Наташа на диване, глаза красные от вспышки. Фонарь под странным углом.
Она пролистала фотографии снова, потом медленнее, потом в панике. Нины не было. Ни в зеркале, ни в тени, ни рядом, ни руки, ни волоса. Ничего. Пульс ударил в виски.
Следующий конверт – вечеринка в общежитии.
Лица, шары, кто-то держит CD-плеер. Джозеф, размытый, смеётся. Но Нины нет. Нет Алекса. Нет ничего.
В последнем конверте – записка: Плёнка засвечена. И две ленты негатива, чёрные, глухие. Она поднесла их к окну – свет не проходил.
Наташа разложила фотографии на ковре.
Справа – Бостон, Коннектикут, Вондерленд: целое, плотное, неоспоримое.
Слева – Нью-Йорк, вечеринка, пустота: разорванное, нестыковочное.
Будто она разделила правду и всё, что было потом.
Она взяла снимок дивана у Деборы, где помнила, как они спали рядом с Ниной.
На фото была только она. Половина дивана – пустая.
Она быстро собрала снимки, сложила их в коробку из-под обуви, засунула под кровать и побежала в ванную, где ее вырвало в унитаз.
Вернувшись в свою комнату, Наташа легла на ковёр и заплакала.
Потом она снова взяла телефон и набрала номер Алекса.
– Алло? – голос Алекса, хрипловатый, полусонный.
– Привет, это я.
– Наташа? Ого. Сто лет тебя не слышал. Ты в Москве?
– Да, вернулась из Америки неделю назад.
– Отлично! Как съездила?
– Нормально, но немного странно…
– Знаю это чувство. Я сам мотался все лето— Прага, Милан… уже не вспомню.
– Ты… не был в Нью-Йорке?