Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 2)

Катя и Оксана слушали молча. Их лица были неподвижны, но в этой неподвижности было внимание, не вежливое, а настоящее, редкое. Они не перебивали, не задавали тех вопросов, на которые всё равно нет ответов. Без уточнений, без попытки исправить или утешить, просто слушали. И Наташа вдруг почувствовала, как в груди становится чуть легче, будто часть тяжести рассосалась сама, без слов. В этом и была настоящая дружба, не в разговорах и советах, а в умении выдержать чужую правду, не отводя взгляда, не прикрываясь жалостью.

Оксана рассказала про клиентов в агентстве, у которых «срочно всё, кроме совести». Катя рассказывала, как плакала на даче от скуки и сходила с ума. Они смеялись все вместе, тем смехом, который остаётся между чашками и крошками, делая день светлее.

Когда они встали, небо уже изменило оттенок, свет стал мягче, а тепло растаяло. Наташа снова проверила телефон. Всё ещё ни слова от Нины. Оксана снова крепко обняла ее:

– Не исчезай.

– Да куда я теперь исчезну, – усмехнулась Наташа.

Они шли с Катей вдоль набережной, где фонари уже вспыхивали один за другим, отражаясь в лужах и воде, складываясь в узор, который Наташа знала наизусть – узор возвращения. Вечер тянулся мягкий, прохладный, с запахом реки и бензина.

– Я всё ещё не верю, что ты дома, – сказала Катя, покачивая сумку, словно маятник. – Ты выглядишь как человек, который видел тысячу городов.

Наташа улыбнулась:

– Два с половиной. Бостон, Нью-Йорк и крошечный кусочек Коннектикута.

Катя рассмеялась, но смех её быстро затих.

– Без тебя было так пусто, – сказала она после паузы. – Я даже написала тебе письмо, настоящее, бумажное, но не знала, куда его отправить.

– В Вандерленд, – ответила Наташа. – Грустным русским девочкам, моющим фритюрницы.

Катя качнула головой, в улыбке мелькнула нежность:

– И ты бы ответила?

– Конечно, – сказала Наташа, грустно рассмеявшись.

Они дошли до своей улицы со старыми, уставшими, но крепкими и чуть смущенными домами. Красная дверь в подъезд, облепленная наклейками.

– А как прошло твоё лето? – спросила Наташа, хотя уже догадывалась по Катиным глазам.

Катя закатила их к небу.

– Дача, – сказала она. – Каждые выходные. Мама уверена, что копать грядки – это отдых. Картошка, «Радио Дача», и пьяная тётя у мангала . Я пыталась читать книгу в пластмассовом кресле и поняла, что терпение – мой главный талант.

Наташа улыбнулась.

– И чем все закончилось?

– Тем, что я назвала маму «советским реликтом» и заперлась на чердаке.

– Классика, – сказала Наташа.

– Да, – кивнула Катя. – Семейная идиллия в трёх актах и без антрактов.

У Катиной квартиры они остановились. За дверью послышался свисток чайника, ровный, домашний, как сигнал к возвращению в жизнь.

– Зайдёшь на чай? – спросила Катя.

– Завтра, – ответила Наташа. – Сегодня уже нет сил.

Они обнялись – крепко, по-настоящему, без слов. И этого оказалось достаточно.

Наташа поднялась по лестнице на свой этаж. Ключ провернулся в замке с лёгким сопротивлением, будто дом хотел убедиться, что это действительно она. Тишка вышел навстречу, важно и неторопливо. Наташа присела, подняла его на руки, и он прижался лбом к её щеке.

За окнами медленно сгущалась тьма, город мерцал вдали мягкими огнями. Внутри было тихо, Наташа стояла в этой тишине, не двигаясь, чувствуя, как прошлое и настоящее складываются в одно дыхание. Она вернулась.

Глава 3

Впонедельник небо было такой ослепительной чистоты, словно пыталось доказать всем, что мир находится в абсолютном порядке и всё стоит на своих местах. Но внутренний мир Наташи, наоборот, был перевернут с ног на голову. Она поднялась с постели лишь к полудню и умылась, избегая взгляда в зеркало. Надела мягкие джинсы и серый свитер. Сумка стояла у двери, собранная заранее, но она всё равно раскрыла её и проверила: тетради, альбом, три ручки, наполовину открытая пачка жвачки. Всё казалось слишком лёгким. Или, может быть, это она сама стала легче и любое слово или прикосновение могли бы растворить ее в воздухе.

Город пах осенью – лёгким дымом костров, сухими листьями под ногами, выдыхающимся теплом бетона. Здание института не изменилось: те же облупленные стены, тяжёлая дверь с ржавыми петлями, гул шагов на лестнице, приглушённые голоса, нарочито беззаботные. За спиной щёлкнула зажигалка, кто-то насвистывал мелодию, слишком знакомую, чтобы сразу вспомнить. В аудитории классная руководительница выжидающе улыбнулась, улыбнулась так, будто давно репетировала эту фразу.

– О-о-о, ну наконец-то – сказала она, скрестив руки. – Наша американка вернулась!

Смех прошёлся по рядам, лёгкий, не злой. Вика, сидевшая ближе всех, прижала ладони к щекам – беззвучный возглас радости, комичный и трогательный. Наташа подняла руку, будто в ответ, но сразу опустила голову на стол. Поверхность была прохладной, устойчивой, как якорь. Она держалась за край, чувствуя под пальцами реальность, твёрдую, шероховатую, настоящую.

Весь день она то и дело доставала телефон. Но Нина молчала, ни сообщений, ни звонков, ничего.

Рисовать оказалось труднее, чем она ожидала. Рука будто разучилась слушаться – уголь ложился не туда, линии уплывали, контуры расползались, как если бы бумага сопротивлялась. Всё казалось чуть смещённым, неточным, чужим.

Напротив Вика уверенно выводила тонкий мост, лёгкий, почти прозрачный, как дыхание.

– Ты в порядке? – спросила она вполголоса, не отрывая взгляда от листа.

Наташа покачала головой.

– Я будто… не состыкована, – сказала она.

Вика кивнула, не удивившись.

– Придёт. Всё вернётся, – ответила спокойно, как человек, уверенный в течении времени.

В воздухе стоял осенний запах института – пыль от мела, тёплые батареи, дешёвый табак и чей-то тяжёлый парфюм, впитавшийся в пальто.

С улицы доносился хриплый голос старого магнитофона, растягивавший Цоя – исковерканный, болезненный, как память, которую кто-то проигрывает снова и снова.

Наташа стояла у окна, прислонившись к подоконнику, и слушала, как звук проходит сквозь неё, как погода.

Весь день она снова и снова доставала телефон – просто чтобы убедиться, что он молчит.

Вернувшись домой, она опять проверила телефон. Экран светился холодным прямоугольником.

От Нины – ничего. Пустота. Наташа села на пол, попыталась глубоко вдохнуть, но воздух будто потерял плотность.

Через минуту встала, подошла к комоду, выдвинула ящик, достала альбом, тот самый, с потёртым краем, где на обложке были нарисованы две руки, касающиеся запястьями. На последней странице, внизу, аккуратно, Нининым почерком был написан ее московский домашний номер. Наташа набрала его.

– Алло? – ответил женский голос.

– Здравствуйте, а Нина дома?

Пауза.

– Кто это?

– Это Наташа, мы были с ней в Америке вместе. Я пытаюсь ей дозвониться, но ее мобильный выключен.

Молчание вытянулось, тонкое, как нить.

А потом голос – тише, но острый, как стекло:

– Девушка, вы что-то путаете.

– Нет, – быстро сказала Наташа. – Мы прилетели вместе на прошлой неделе, мой папа встретил нас в аэропорту, и мы отвезли её домой.

Женщина не повысила голоса, но в её интонации было что-то режущее:

– Моя дочь Нина сейчас в Америке, со своей подругой Наташей. Я говорила с ней вчера.

Наташа застыла.

– Наташа – это я, – сказала она. – Я её подруга. Я здесь, в Москве. Мы прилетели вместе.

Голос стал раздраженным и резким:

– Я не знаю, кто вы, но не звоните больше.