Анастасия Эймс – Коснуться Времени. Книга 2 (страница 1)

Анастасия Эймс

Коснуться Времени. Книга 2

Все права защищены.

Никакая часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в любой форме без письменного разрешения автора или правообладателя.

Предупреждение

Книга является художественным произведением. Все персонажи и события вымышлены. Любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Текст содержит сцены, не предназначенные для лиц младше 18 лет, включая описания сексуального насилия, изнасилования и употребления наркотических средств. Рекомендуется осторожность при прочтении.

Глава 1

Они поднимались медленно, ступень за ступенью, папа нес чемодан, аккуратно переставляя его, словно повторяя давно знакомый ритм.

Третий этаж. Лифта нет. В подъезде были всё те же запахи: старая краска, варёная капуста, мыло. На площадке по-прежнему тускло мерцала и жужжала старая лампа. А на повороте второго этажа по-прежнему был сквозняк, живой и терпеливый, будто ждал их всё это время. Ничего не изменилось. Перила – те же, отполированные руками жильцов. Эхо – всё то же, вежливое, мягкое, как память. Дверь открылась прежде, чем Наташа успела еще о чем-либо подумать.

– Моя девочка, – сказала мама, и крепко прижала её к себе без лишних слов. От неё пахло чем-то чистым и лёгким, щека была тёплой – Ты дома.

– Привет мамуль, я дома – прошептала Наташа. Слово само стало реальностью, как только она его произнесла.

– Я скучала по тебе каждый день, – сказала Людмила и взяла дочь за лицо обеими руками, как раньше, проверяя температуру. Большие пальцы легко скользнули под глазами, задержались там. Казалось, она вот-вот заплачет, но не заплакала.

Папа, не мешая, прошёл мимо с чемоданом.

– Ей надо поесть, – сказал он, – И выспаться. Пусть теперь неделю спит и приходит в себя.

– Обед готов, – сказала мама, помогая Наташе снять рюкзак, как будто избавляя её от груза всего пути. Квартира встретила спокойно, без удивления. Бледные стены, полки, перегруженные книгами, коврик в прихожей. Из кухни тянуло укропом и чем-то сливочным. На подоконнике потянулся Тишка – лениво, с достоинством, и спрыгнул, будто вовсе и не сомневался, что хозяйка вернётся.

На столе уже стояли тарелки. Прозрачный бульон с лапшой и мягкими кружками моркови. Огурцы и помидоры со сметаной. Тонко нарезанный чёрный хлеб. На столешнице – порезанный арбуз. Всё будто говорило: лето ещё здесь, даже если ты уже с ним распрощалась.

Наташа зачерпнула суп ложкой, попробовала и положила ложку на стол. Не потому что вкус был не тот – наоборот, он был именно тот, какой и должен быть. В этом и была странность. Всё вокруг было прежним, а она – нет. Воздух казался плотнее, стул – чужим, руки – неуверенными. Будто она вернулась не сама, а какая-то её неполная версия.

– Ты тихая, – сказала мама мягко.

– Я просто устала, мам, – ответила Наташа. Это была правда, но не вся.

Мать больше не стала расспрашивать. Отец намазал хлеб маслом и положил перед ней, машинально, с той самой заботой, что не нуждается в словах. Рука прошла по её волосам, коротко, привычно. Потом все ели молча и эта тишина была комфортной и уютной. После обеда Наташа отнесла чемодан в свою комнату и остановилась. Всё было на своих местах. Письменный стол, зеркало, книжная полка. Одеяло аккуратно сложено, подушка с крошечными цветочками. Комната ждала. Без драмы, без изменений, и от этого становилось особенно больно. Она расстегнула чемодан. Запах американского порошка, автобусов, чужих машин. Вещи, тетрадь с загнутым углом, бумажный пакет с подарками, салфетка с рисунками. Всё – с отпечатком другой жизни. На середине распаковки она остановилась и села на пол. Слёзы пришли тихо, без предупреждения. Не рыдание, а дрожь, теплая, бессловесная, когда всё внутри словно вымывает водой. Она закрыла глаза и дала слезам волю. Когда стихло – стало легче, будто воздух снова прочистился. Она легла на кровать, не раздеваясь. Свет падал на подушку, никто к ней заходил и не тревожил. Квартира умела хранить тишину, когда это было нужно. Проснулась Наташа уже под вечер. Воздух остыл, где-то во дворе проехала машина, кто-то смеялся, и Москва, как всегда, подхватывала чужие звуки, унося их дальше. И тогда она вспомнила: она дома.

На тумбочке лежал ее мобильный телефон. Экран мигнул, сеть есть. Пальцы вспомнили Т9 без усилия.

Я только прилетела. ты не спишь? – написала она Оксане. Потом Вике. Потом Кате.

Имя Нины задержалось дольше. Она написала ей:

не верится, что мы дома. я уже скучаю по нам., и нажала «отправить», хотя знала – ответа, скорее всего, не будет до утра

Тишка снова забрался на подоконник, свернулся клубком, следил за улицей. Комната сомкнулась вокруг неё – родная, не требующая объяснений. Наташа подтянула одеяло к подбородку и замерла. Сон пришёл быстро, лёгкий и тихий, как возвращение.

Глава 2

Она проснулась ближе к полудню. Свет в комнате был мягкий, бледный, сентябрьский, тот самый, который не столько освещает, сколько отмывает всё вокруг, делая воздух густым, чуть влажным от оставшегося тепла лета. Сквозь окно врывалось тихое дыхание города, ровное, приглушённое, как будто он дышал вместе с ней.

Ещё не поднявшись, она потянулась к телефону. Теперь каждый день начинался с одного и того же вопроса: кто о ней помнил. Два пропущенных звонка от Оксаны. Один от Кати. Сообщение от Вики: наконец-то!! От Нины – ничего.

Наташа села, прищурилась, огляделась, как человек, вернувшийся в знакомый город и пытающийся вспомнить, где он. Голубые стены, стопка альбомов на столе, постер Шиле, свернувшийся в углу. Всё так же, как и было. И всё же, чуть иначе. Будто воздух сдвинулся на пару градусов, и тело почувствовало это раньше, чем разум успел понять. Босиком она пошла на кухню. На столе лежала записка маминым почерком, круглым, спешащим:

«Я ушла в банк. В холодильнике овощное рагу и арбуз. Всё съешь. Люблю. Мама.»

Она открыла холодильник. Внутри был знакомый, почти детский порядок: кусочки арбуза на белой тарелке, ; эмалированная кастрюля с фасолью, кабачками и помидорами, которые мама всегда тушила с лавровым листом. Наташа достала стакан, налила воды, выпила, не отрывая взгляда от окна. С улицы тянуло жаром, автомобильной гарью, городом, в котором было всё: усталость, движение, вечное возвращение.

Она бродила по квартире так, как ходят по улицам детства – узнавая, касаясь, возвращаясь.

Тишка шёл за ней, хвост трубой, настороженно и гордо. Она подняла его, уткнулась лицом в шерсть – пахло старой мебелью, домом, тишиной. И стало легче. Прикосновение возвращало.

В зеркале, мимоходом, она поймала своё отражение. Другая. Чуть полнее, кожа темнее, волосы выжжены солнцем и хлоркой. Девушка в зеркале не осуждала – просто констатировала. Вот кто вернулся.

Пришла смс от Оксаны: одевайся. я еду. нам срочно нужно все обсудить. люблю.

Без вопроса. Без паузы. Без права на отказ. Наташа улыбнулась и подчинилась. Быстрый душ – холодный, чтобы проснуться. Чёрная майка, широкие джинсы, тонкий кардиган, «на всякий случай». Подводка, растушеванная пальцем.

Снаружи Москва казалась прежней – твёрдой, равнодушной, огромной. И всё равно она видела её как будто сквозь чужие очки, с лёгким сдвигом, тонкой плёнкой между собой и городом.

Оксана махала с другой стороны улицы обеими руками, широко, театрально, как всегда. Шёлковый топ на бретельках, джинсы, в которых невозможно сидеть, волосы блестят на солнце. Она перешла дорогу с той самой уверенностью, с какой всегда шла навстречу миру, будто машины обязаны были остановиться просто потому, что это она. Подбежала, обняла Наташу крепко, с размахом, по-настоящему.

– Боже мой, ты вернулась, – сказала она, не отпуская.

Следом подошла Катя – длинная юбка, огромный свитер, уставшая походка. Она поцеловала Наташу в щёку и на миг задержалась, словно хотела убедиться, что под кожей всё по-прежнему живое.

Они сели на улице, в «Кофехауз» – новом сетевом кафе, которое все ругали и всё равно туда ходили. Меню – чистые, как школьные тетради; официанты – слишком вежливые; цены – ровно настолько высокие, чтобы казаться «заграничными».

Оксана заказала за всех – три эспрессо и чизкейк с вишней – и сразу заговорила, будто боялась упустить время.

– Ты выглядишь как американка, – сказала Катя с полуулыбкой, всматриваясь. – Но я не могу понять, что именно… Цвет кожи? Одежда?

Наташа усмехнулась, глядя в чашку:

– Нет, Кать, это травма.

– Так, – протянула Оксана, подперев щёку рукой, как судья на заседании. – Про травму давай поподробнее.

И Наташа рассказала – не всё, только то, что можно было вынести наружу, не расплескав, не нарушив хрупкое равновесие внутри. Рассказала про Бостон – город, где утро пахло солёной водой и горелым тостом, про парк аттракционов на окраине, где воздух был густ от масла, жареной картошки и запаха озера. Про четвёртое июля, которое, вопреки всему, не пахло свободой, а только жареным мясом и фейерверками, падавшими в мутную воду. Про Нью-Йорк, ослепительный, гулкий, равнодушный, где лица текли, как река, и каждый миг казался чужим. Про то странное чувство, знакомое и пугающее: тебя никто не знает, но все видят, будто город смотрит на тебя глазами, в которых нет ни осуждения, ни тепла, а только признание твоего существования.