Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 20)

Огромный холодильник, в котором нет ничего, кроме продуктов.

Ни красоты, ни творчества, ни дружбы, ни любви.

Никаких эмоций, никаких ценностей.

Только продукты».

В Таиной голове с металлическим звоном прокатились строчки из песни «Наши юные смешные голоса».

Как страшно.

Господи.

Разбив руками свое отражение, она зачерпнула воды и умылась.

Нет.

Нет!

Сильно-сильно, почти с ненавистью, терла она свое лицо.

Опускала руки, кидала в глаза пригоршни холодной воды.

Забрызгала футболку, юбку.

Подняла взгляд.

Золотые края облаков блистали, как тиснение на открытках.

Столбы света – лестницы к райским вратам – соединили ненадолго небо и землю, лишь немногие праведники успеют взойти…

Встряхнувшись, Тая медленно принялась выбираться по каменистому склону.

Ручей остался внизу.

Свежий ветер холодил лоб в налипших волосах.

Мелкие камушки закатились в сандалии, мешали идти.

Тая села в мягкую траву – вытряхнуть их.

Оказать ногам небольшую услугу.

Не спеша она расстегнула ремешки, стащила сандалию и принялась ее трясти.

Твое тело тебе не принадлежит.

Странная, глупая мысль.

Но если подумать…

В теле человека может завестись болезнь, опухоль, например, и человек об этом долго может не знать, даже до самой смерти. Он умрет, а опухоль обнаружат на вскрытии. Так ведь случается? Конечно.

Стало быть, тело человека живет с человеком, но – своей жизнью. Как растение на окне. Как преданная человеку собака. Как муж или жена. Человек ходит на работу, отдыхает, празднует. Тело стареет, болеет, умирает. И не всегда человек может с этим что-то поделать.

Тело не есть сам человек.

Тело – дом Бога.

Человек может содержать этот дом в относительном порядке: не коптить на стены дымом, не бросать бутылок, фантиков, тухлых объедков. Морить тараканов. Стирать шторы.

Тогда Бог будет иногда приходить посидеть у окошечка.

И в улыбке человека другие люди Бога увидят.

Оттого и говорят: в здоровом теле – здоровый дух.

А больному духу нездоровое тело кажется красивым.

Тая приобрела навязчивую привычку – разглядывать себя в зеркале.

Она могла заниматься этим часами.

Параллельно слушать плеер, смотреть фильм на планшете, танцевать, наводить порядок в комнате, мыть посуду.

Отражение стало ее постоянным спутником.

Без него она терялась, чувствовала себя неуверенно.

Каждую минуту ей хотелось убеждаться: она – прекрасна…

Полуодетой Тая вертелась перед большим старинным зеркалом в деревянной раме, способным отразить ее во весь рост. Она приволокла его из кладовки и прислонила к стене. Изгибаясь под музыку, исступленно любовалась Тая своей вновь обретенной подростковой неоформленностью, хрупкостью, недоженственностью: тонкой искусной вышивкой голубыми нитями вен по белой высохшей коже, едва заметными бугорками истаявших грудей, выпирающими ключицами; выводя плечи вперед, с замиранием сердца восхищалась она – ах, в каждой ключичной ямке, не падая, могло бы спокойно лежать яйцо!..

Она находила болезненное утешение в изломах, в четких линиях, в резаных краях – в этой ею самой сотворенной геометрии живого.

В своем новом оригами-теле.

Оригами-женщина противна природе.

Вожделеть ее – невозможно.

Мужской инстинкт ищет тело, пригодное к продолжению рода.

Тело лепное, гладкое.

Оригами-женщина теряет свою женскую суть.

Месячные – и те могут пропасть.

Оригами-красота может быть понята художником, но не любовником.

Она не имеет чувственного смысла.

Оригами-тело – памятник торжеству интеллекта над инстинктом выживания.

Торжеству безрассудному и страшному.

Торжеству, ведущему к самоуничтожению.

С плеером в ушах Тая делает макияж.

Жирно обводит черным карандашом широко раскрытые глаза.

Пудрится белой пудрой.

Ярко красит губы.

«Видно, дьявол тебя целовал в красный рот, тихо плавясь от зноя…»[5]

Оригами-тело – изящное напоминание о неизбежности смерти, еще более мрачное потому, что явлено оно в образе юной девушки, прекраснейшего из существ, долженствующего нести в себе сокровенные семена будущего: любовную негу, домашний очаг, детей…

Тая танцует на месте.

Изгибается, любуется.

На столе стоит кружка.

Время от времени Тая отхлебывает из нее горячий, горький от крепости чай без сахара.