Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 22)
Округлость и мягкость формы раздражали. Потому что шли вразрез с содержанием.
Доктор О.
О. говорила острое, угловатое, крепкое. Оно врезалось в Таю, царапало, рвало тонкую кожу, которой только начинала рубцеваться обнаженная боль.
О. показывает Тае прошлогодний снимок.
– Отвечай же. Толстая?
– Нет, – отвечает Тая.
– Ты хочешь похудеть?
– Я не хочу толстеть.
– Почему? Что такого страшного случится, если ты наберешь пару килограммов?
Докторша подкупающе улыбается. Нужно ей сейчас сказать то, что она хочет услышать. Нужно улыбнуться и сказать: «Ничего страшного». Она сделает пометку в карте. Она скажет: «Вот и славно, ты идешь на поправку».
Тая напрягается, будто бы при ней водят гвоздем по стеклу. Она не хочет отвечать. Ей становится душно.
– Я не знаю, что случится. Я просто не хочу. Я не хочу толстеть!
Самое неприятное в разговоре с психиатром – он растравливает твою мозоль. В этом, должно быть, и состоит лечение.
Твоя боль прячется в сундук. И каждый раз во время разговора доктор ее достает, оглядывает, примеряет – проверяет, больно ли тебе все еще. И если больно – значит, ты псих. Делается пометка в карте. И боль опять убирается в сундучок. До следующего раза. Сколько же их будет?
– Ну подумай. По улицам ходит много полных женщин. Они страдают? Вот нянечка страдает? Она в теле у вас. Погляди.
– Это не мое дело.
– Представь, ты прибавила три килограмма. Что изменится, кроме цифры на весах? Тебе станет труднее общаться с людьми? Ты станешь хуже учиться? У тебя пропадут разом твои художественные способности? Ты так прекрасно рисуешь.
Тая чувствует внутри колючий комок злости.
– Не пропадут.
– Вот видишь! Твои килограммы – это не ты. Твоя личность ничего не потеряет, если ты прибавишь в весе. Может, она даже разовьется, сумев принять этот опыт.
– Мне не нужно принимать такой опыт. Почему вы хотите, чтобы я растолстела? Зачем нянька следит, чтобы я доела все эти ваши макароны, от которых тошнит? Манку с комочками? Суп из воды, перловки и лука?
У Таи учащается дыхание. Начинает гореть лицо.
– Мне кажется, тема пищи по-прежнему волнует тебя слишком сильно, – говорит докторша. – Мы поговорим завтра, а сейчас тебе сделают укольчик, и ты отдохнешь.
– Не надо укольчик, – просит Тая, – я не волнуюсь. Я поем и полежу, как вы хотите. Только не надо укольчик.
Докторша делает пометку в карте.
– До завтра, Таисия.
– Постойте! Минутку… Вы разрешите родителям принести мне блокнот? Я очень хочу рисовать.
– Ты будешь мне его показывать?
Помедлив, Тая кивает.
Выбор-то не ахти: либо делишься с докторшей, либо не творишь совсем.
В тот же вечер Тая нарисовала то, что давно щипалось электричеством на кончиках пальцев, болело внутри, просилось на бумагу.
Две девушки, одна – ниже и полнее, сарафан аппетитно натягивают крепкие груди, похожа лицом на Люсю, она улыбается, смотрит прямо и весело; вторая – чрезмерно худая, видно: свитер и джинсы на ней мешком – напоминает Таю, глядит отчаянно, дико и страстно; в руке у полненькой бублик, у худой – яблоко.
Доктор Ольга на следующем обходе внимательно разглядывает рисунок.
Долго, очень долго молчит.
Тая даже успевает посмотреть в окно. Хотя обычно она не отвлекается: отслеживает выражение лица Ольги-докторши. Без этого не выиграть поединка.
– Как она называется?
Тая задумалась.
– Дать тебе время до завтра?
– А я должна ее назвать?
– Хотелось бы.
– Я придумала.
Тая взяла у докторши ручку и подписала.
«Плоть и душа».
Август
Каждый день Тая под разными предлогами, которые придумывала в первую очередь для себя самой, проходила мимо дома Люси.
Она не скучала, нет.
Она не думала подходить, снова говорить, смеяться, кидаться пеной в бане.
Какое-то странное, огромное, нежное и грустное чувство тянуло ее сюда.
Не говорить, нет.
Постоять рядом.
Просто постоять под защитой густой яблоневой листвы.
Послушать, как стучат по деревянному настилу крыльца шаги, как скрипит на ветру приоткрытая дверь…
Дом и сад звучали теперь по-новому. Знакомое платье мелькнуло на крыльце и исчезло. За густыми ветвями яблонь можно долго оставаться незамеченной. На крыльце кто-то остался. Этот силуэт Тая не могла не узнать. Конечно же, это он. Король треф.
Захар сидел, поигрывая толстой цепью, пропуская ее между пальцев.
Если бы у Таи в глазу была встроенная камера с зумом, она показала бы сама себе его длинные ресницы, блик солнца на загорелом лице, качающуюся тень от пряди, пересекающей лоб.
Яркое пятно Люсиного платья выпорхнуло на крыльцо.
Они вдвоем.
Не стоит им мешать.
Тая повернулась и пошла прочь. Сделав несколько шагов, обернулась. Дрожала яблоневая листва, по крашеной стене дома шныряли тени.
По садовой дорожке, негромко разговаривая, приближались к калитке Люсины сестра и мама. Мама бережно поддерживала дочку на сносях под руку – устойчивый семейный корабль шел медленно, гордо.