Анастасия Евстюхина – Мюонное нейтрино, пролетевшее сквозь наши сердца (страница 21)
Обжигаясь, пытается прогнать голод после очередного «очищения».
Она смотрит в зеркало и видит свое оригами-тело.
То, ради чего она страдает.
И страдания ее кажутся ей искупленными.
Тая поет под плеер…
Как будто бы ей совсем хорошо.
Она ставит чашку на стол и опять танцует.
Смотрится в зеркало, глаза ее блестят.
Ноябрь
Плакать нельзя. Даже тихо. Заметит санитарка – всадят кубик успокоительного. И несколько часов будешь мертва – заснешь без снов, провалишься в черноту. А будешь сопротивляться – привяжут к кровати. Обмотают туго веревками запястья, щиколотки… Ленку часто привязывали. И лежала она навзничь, распятая, расхристанная, наливались синевой отекшие, перетянутые руки и ноги.
Потому приходилось лежать на кровати и грустить без слез. Ходить: от койки до окна и обратно. Толстеть, впитывая эту невкусную казенную еду. Слипшиеся макароны, вонючие котлеты, слизистые супы из риса, картошки и пухлой перловой крупы.
Тая начала диету прошлой осенью, тоже в ноябре; сначала все было вполне невинно, как всегда в подобных случаях: разумные ограничения + спорт. Куриная грудка, легенда похудательного мира, с овощами на пару, гречка без соли, обезжиренные несладкие йогурты…
Скучноватое меню, не так ли?
Ожидаемо: привычка получать от еды удовольствие, пресловутая эндорфиновая наркомания, наказание всех диетчиц, настигла Таю очень скоро.
Фантазии о еде стали навязчивыми. Сначала Тая пыталась переключить мысли в правильное русло. На уроках, когда выполняли длинные монотонные задания или учительница сухо и бесцветно гнала материал, она мысленно воссоздавала образ пресной вареной курятины и овощей на пару, которые сможет съесть, когда вернется домой.
Но это быстро надоело.
Тае хотелось мечтать с размахом.
От воображаемой еды бока ведь не растут, правда? Она стала представлять себе жареные сосиски, ароматные, с хрустящей корочкой, на которой кое-где вздулись тонкостенные золотистые пузырьки.
Такие сосиски продавала у метро тетка с клетчатой сумкой на колесиках. Доставала их откуда-то, из вулканических, жаром дышащих недр этой самой сумки, горячие, аж больно держать, и все оглядывалась: не прогонят ли?..
Сосиски попали под запрет сразу. Они же жарятся в кипящем масле!
Прежде Тая с подружками, сэкономив карманные деньги, бегала к тетке после школы. Та знала всех по именам. Иногда в придачу совала малюсенькую конфетку-леденец. Без денег. Так.
Вскоре просто мечтать о еде показалось слишком мало. Тае хотелось видеть еду, ощущать ее присутствие, аромат… Она долго стеснялась.
Но потом решилась-таки сходить к тетке.
Просто постоять рядом, понаблюдать, как покупают и едят другие, погреть ноздри густым жирным запахом большой клетчатой сумки, унести с собой хоть чуть-чуть…
– Что не берешь? – спросила тетка.
Тая замялась:
– М‐м-м… Денег нет.
– Ой, ладно, на, потом отдашь.
Не успела Тая подумать, ладонь уже ласково грела свежая ароматная сосиска.
– Спасибо, – прошептала Тая, не поднимая глаз.
Подлый внутренний голос кричал, визжал, бранился.
Зайдя за угол, Тая не выдержала накала внутренней борьбы.
Боясь передумать, сломаться, сдаться, она с размаху швырнула сосиску в прокопченную уличную мусорку.
Больше к тетке она не ходила.
Никогда.
И у метро без лишней необходимости не появлялась. Через подружку передала деньги. Пятьдесят рублей стоила та сосиска.
Тая полюбила булочную недалеко от школы. Там вечно толпились, и никто не обращал на нее внимания. Она могла стоять хоть полчаса, вперившись в нарядную витрину, в которой загорали под лампами шикарные, холеные, яркие, как цветы в оранжерее, дорогие пирожные. Высокие корзиночки с зефиром, со сливками, куски тортов с идеальными слоистыми срезами, мармеладными вишенками, шоколадными узорами.
С этих пирожных и начались первые приступы. Тая ничего не ела в школе, собирала карманные деньги за неделю, иногда за две. Покупала, маясь, вымечтанное, выслеженное, не раз попробованное во сне. Но не могла себе простить.
Ноябрьская морось занавесила город. Буреющие листья смели в кучи.
Толстеть от картошки и перловки совсем обидно. До воя.
– Шоколадку бы, хоть маленькую.
Тая стояла у окна, плюща нос стеклом, как в детстве.
Она ни к кому не обращалась.
Передачи в четыре часа.
Мама шлёт только йогурты, как Тая попросила.
– Мне принесли. Хочешь, отдам?
Помощь приходит, откуда не ждёшь. Наташка. Тая на автомате оглядывает ее с головы до ног, на секунду задерживает взгляд на животе. И отводит.
– Хочу, – неожиданно признается Тая. – Знаешь, я обычно шоколад не ем, но… сейчас такой момент, когда могу съесть. И простить себе. Не пожалеть…
Тая начала рассказывать, ее понесло. Чувство вины, отчаяние от наполненного желудка, пронзительный ужас перед набором веса, ускоренный пульс, холодный пот, мучительные попытки избавиться от съеденного, когда организм уже не отдает, утрата рвотного рефлекса, кровь…
Наташка слушала внимательно: казалось, она понимала.
А если и не понимала: чужая голова – камера-обскура – она хотя бы слушала. Уважительно, не перебивая, не кривясь. Тая смутилась:
– Не обращай внимания, чушь несу.
– Возьми, я их не ем, ты знаешь…
В руках у Наташки сиял вожделенный и недоступный «Сникерс». Здесь и сейчас. Это было почти невозможно. Это было чудо.
– Скоро?
– Что? – не догадалась Наташка.
– Ребенок родится?
Будущая мать пожала плечами и будто бы испугалась. Тае показалось это странным, но она ничего не сказала.
– Давай, ешь уже, – пробубнила в пол Наташка и заспешила к своей кровати.
– На этой фотографии ты толстая? – спрашивает доктор О.
Ольга. Круглое имя. Коса-бублик. Катящаяся походка.