Анастасия Ермолова – Освежатина (страница 3)
А-а мечтал о пятнистой шкурке. Но какой выкормыш мог сразиться с таким мощным зверем? Опытные самцы-то, и те тушевались.
Вот папка смог, но получилось только после череды неудач и серьёзного ранения. Первенцем Ига стал волк, а позже к нему подтянулись ещё две серые шкурки. По дому гуляла молва, будто в ту зиму стояла такая дубачина, что инициация Ига заняла целую Луну. Самую мучительную и голодную Луну его жизни.
Скорее всего, и А-а обзаведётся волчьей или, если повезёт встретить, лисье-волчьей шкуркой. Но воображение рисовало, как он лихо отбивается от мирских тварей. Как-то А-а даже представлял поединок с гомуном, где на последнем издыхании протыкал мохнатому сердечную мышцу.
Будущий самец готовился к инициации суетно: то хватался за арматурину, тренируя удары и броски; то забивался перебирать пожитки; то снимал развешанные шкуры, изучая материнскую выделку. Наконец он осел у пепелища и начал густо вымазывать стопы растопленным жиром и золой.
— Вылазя! — О-а дёрнул брата за руку. — Чаща! Дём!
— Ни, — парень смерил брата взглядом, покачал головой и вернулся к натиранию стоп. — А-а — хлопа. О-а — сидя здеся, мал.
Малец удалился к своему углу, порылся в тряпье, выудил авоську, сплетённую из обрывков старых полиэтиленовых пакетов, и вернулся.
— О-а нося, — он поднял сетчатую сумку, и жалобная ужимка перекосила и без того разнопосаженные глаза. — Жар нося, гриба нося, птах нося…
— Сидя, — шикнул А-а.
В глазах мальца заблестели слёзы. Он снова потянул брата, упрямо мыча: «Нося! Нося! О-а нося!».
Конечно, А-а хотел пойти в компании, ведь досель никогда не приходилось ему ступать на опасную территорию в одиночестве. Но А-а понимал, охота может занять несколько Лун, и пока дело не сделано, в родной дом ему ходу нет. Какой самец может подвергнуть такой опасности выкормыша?
Он поднялся, потрепал брата, и рука коснулась ямки на темени. Тут же шрамы на спине накалились, а память врезала обухом:
Старые раны ныли, напоминая, чего нельзя допустить вновь.
— А-а ыда чаща адын, — протянул он и поднялся на корточки. — Чаща — бу, ни опута. Ждя, — он легонько стукнул костяшками по груди брата, заставив того поднять взгляд. — Буя чаща, А-а нося О-а шурх. Тем, О-а буя нова вязь. Битя? — он выставил ладонь.
Малец вздёрнул голову, помычал с минуту и обрушил ладошку на пятерню брата. Обещанные дары смогли его успокоить. А-а брякнул напоследок «Нова вязь!», достал запрятанный кусок берёзовой коры, где углём были выведены буквы «О» и «А», вручил брату, хватанул авоську с оружием и вышел.
Его сверстники, даже запоздалые в рождении, уже оперились, в смысле — олохматились. Один А-а битые Луны разочаровано осматривал лысые подмышки, надеясь, что вот сейчас сиротливый волосок воспрянет духом и пробьёт юношескую кожу. А тот всё не спешил.
Соплеменники уж начали показывать пальцем и гоготать над недоразвитостью. Особенно молодые самки.
Не то, чтобы А-а до безумия желал стать самцом. Кому ж придёт в голову покончить раньше с периодом выкормыша? Кто захочет взвалить на плечи ответственность за полноту семейных желудков? Никто. Но мало кого прельщает наличие статуса отщепенца, недоразвитого примата и вечного дитя. Потому, заполучив вожделенный волосок, А-а хотел кричать об этом всему миру. Нашлись бы только слова.
Спустившись на уровень земли, сын перекинулся взглядами с Игом. Тот поджал губы, пробасил: «А-а — чаща. Буя силь!», и они стукнулись кулаками.
А-а спрыгнул с пролёта, отодвинул преграду и, согнувшись в три погибели, выполз в подвал. Сразу на улицу — сродни самоубийству, ибо, где раскинулся плющ, там вьют гнёзда гомуны, охочие до человеческой плоти.
В подвале пахло сыростью и нечистотами, а бетон изъедала чёрная плесень. На торцевой стене зияла выбоина и прорытый земляной лаз. Наведя глазной прицел на треугольник света, А-а решительно пошёл вперёд, но столкнулся плечом с сородичихой.
— Вырла! — прорезался тоненький девчачий голосок. — А-а, ширь зенки!
— Эя — вырла! А-а — самец! — он простучал кулаками по груди.
Девчонка захохотала, скрючилась и схватилась за живот.
— Куниц хлопа? — протянула она, прерываясь на смеховые конвульсии.
Эя олохматилась пять Лун назад, хотя родилась на три Луны позже, и носила красивую лисью шкурку с высоким ворсом из четырёх собственноручно приконченных лисиц. В первый же день набрела на целое скопище крупных особей. Удачливая.
Правда выделка заняла пять ночей. Длинные белые жилы с хребтов она выдрала, высушила на ветру, а потом размочила и расщепила пальцами на прочные нити. Скоблила мездру1[1]камнем до тех пор, пока шкуры не стали мягкими и тонкими. Втирала жир и мозги, выбранные из лисьих черепов. Затем сбила раму о четырёх кольях, растянула на ней шкуры и коптила над кострищем, ежечасно подбрасывая дубовую кору. От той работы глаза щипало до слёз. Но шкурка выделки стоила. В завершении Эя заострила обломок кости о камень и продырявила им края шкур, чтобы скрепить жилами на живую нитку2[2]и воротиться к сородичам.
Мясо лисиц девушка отдала старцу, но печёнку, сердце и потроха употребила сама, дабы не издохнуть от безживотия в чаще. Она воротилась самкой. Пахнущей дымом и смертью.
За ней тут же начали рыскать самцы, чуя плодовитость и силу. Ещё бы, тело Эи дышало сытостью, что подтверждал упругий жирок на бёдрах и животе. Широкая кость говорила о возможностях таза, а крупные крепкие зубы могли разгрызть любую хрящину. Но отец девушки, Уд, всех желающих счёл недостойными. Уж не раз А-а слышал, как очередного женишка спускали с лестницы под грозный рык Уда и хохот дочери.
Та же насмешка сейчас играла в её глазах.
— А-а хлопа гомун! — парень выставил пальцы и пошевелил ими, имитируя острые коготки.
— Гомун выха-хачит внутри. Лопа — внутри на шкурке, — Эя снова заливисто захохотала, приглаживая меха.
А-а насупился, нырнул в земляной лаз и вышел на поверхность, Эя юркнула за ним. Парень остановился, пристально вгляделся в девушку и, когда та вильнула вправо, развернулся и побежал в обратную сторону.
С зеленых стен многоэтажки раздавались визги и уханья гомунов. А-а, хоть и страшно хотел заполучить уважение сородичей, не рискнул ввязываться в схватку со стаей и пошёл в сторону чащи, где водились твари посговорчивей.
Сегодня лес наводнялся человекообразными. Тут и там А-а встречал пятипалые следы, взрыхляющие порошу, раздавленные строчки и островки жёлтого снега. Он даже наткнулся на раскуроченное гнездо с перьями птаха. Собрал находку в авоську, дабы мать смастерила новые бусы, а братец обещанную головную повязку, и двинулся дальше.
Чего на снегу не наблюдалось, так это следов хищников. Ни волчьих, ни лисьих, ни даже куничьих. А-а успел истоптать ноги, пять часов шныряя по лесу; потянуть спину, пробираясь через бурелом; и получить хлёсткую затрещину от взбрыкнувшейся ветки. Тело саднило, а долгожданная схватка не мелькала на горизонте.
А-а остановился на привал. Наскрёб в авоську дубовой коры, присел на бревно, наклонился, зачерпнул в ладони снега и оросил лицо, после — отломил сосульку с ветки и разгрыз. Глаза, привыкшие выискивать движение, безучастно скользили по заснеженным кронам, спускались к стволам, буравили перспективу. Время тянулось гудроном: то ли минута прошла, то ли час, то ли целая вечность. Он сидел так, пока меж деревьев не мелькнул кончик рыжего хвоста.
А-а медленно поднялся. Натянулся струной и выставил остриё.
Он начал ступать еле слышно, вторя четырёхпалым следам. Шёл по проталинам, дабы не подводил снежный хруст. Старался дышать в такт биению сердца. Осторожно отодвигал ветки.
Так, мягкой поступью, он добрался до хитрой морды.
Лисица потчевала птахом, пока А-а, вздёрнув остриё, готовился обрушить удар на первую жертву. Едва мальчуковое тело дёрнулось, из-за куста вынырнула Эя и бросилась на зверя, в мгновение ока вспоров тому грудину. А-а сжал кулаки и хотел уже навалиться на несносную самку, но та сделала кувырок, встала на четвереньки и уставилась на что-то в оцепенении.
А-а сощурил взгляд. Сквозь непроглядную чащу отливал серебрением расплывчатый контур со сверлящими прорезями. Сердце зашлось. Этот взгляд точно указывал, перед ними — гомун. Парень отодвинул Эю, заслонив собой, и вскинул лезвие с арматуриной, готовясь к схватке.
В уме он уже примерял берестяной саван.
Зверь сделал несколько ленивых шагов и остановился. Глаза гомуна сверкнули недобрым. Он взрыл землю задней лапой и понёсся на всех порах прямо на парнишку. А-а прицелился и метнул арматурину, но зверь вильнул и металл вошёл в поросшую ягелем кочку.