Анастасия Ермолова – Освежатина (страница 4)

За два метра до цели гомун взвизгнул, нахохлился и в один прыжок повалил нескладное тельце в порошу, пригвоздив лапами. А-а зажмурился, ожидая кончины.

Гомун снова взвизгнул, замахнулся и обрушил когти на мальчуковое предплечье. Глаза заволокло пеленой от боли, и А-а взвыл. Но вместе с тем, в угловатом теле проснулась невиданная доселе ярость.

А-а поднял здоровую руку с лезвием и воткнул в шкуру в районе сердца. Остриё оставило на мохнатом лишь небольшую царапину. Тем не менее, гомун взревел и выгнул торс, вырвав когти из мальчиковой руки.

Конечность обдало жаром. Но на адреналине боль тут же схлынула. Парень прокатился по земле, подобрал увесистую палку, вскочил, весь облепленный снегом на ноги, и начал отмахиваться от атак. Гомун не сдавался. Напирал, выпуская когти, и скалился, а А-а успешно отскакивал. Схватка походила на заученный танец: дыбы — разгон — прыжок — отскок — дыбы…

Когда гомун бросился в очередной раз, А-а сменил тактику, и почертил палкой перед мордой гомуна, взметнув слепящую завесу. Гомун пошёл тараном на противника, но запнулся задними лапами и повалился на спину. Поднялся столб вспененного снега.

Немедля ни секунды, А-а напрыгнул сверху и воткнул остриё в глазницу. Гомун завизжал пуще прежнего, а с дыры, бывшей когда-то глазом, потекла струйка крови. А-а вырвал лезвие и обрушил его на второй, пока ещё здоровый глаз. Гомун обмяк, но А-а не останавливался. С яростным кличем: «Ша!» он подымал и обрушал лезвие снова и снова, пока серебристая шкурка полностью не окрасилась в красный.

А-а слез со зверя, упёр руки в бёдра, отдышался и осмотрел место происшествия. Гомун больше не дышал. Из-за берёзового ствола вынырнула Эя.

— Гомун, — протянула она и с немым вопросом глянула на А-а.

— Хлопа. А-а хлопа, — парень нагнулся и попытался рассечь грудину, дабы снять шкуру, но та не поддалась.

— Здеся, — прошептала Эя и ткнула на рассечённую область в районе живота.

А-а отошёл, взглянул на умерщвлённого гомуна и задумался. Он хорошо помнил, как лезвие не прошло сквозь жёсткую шкуру, а значит, не он вскрыл чудищу тулово. Скорее всего, А-а сражался с уже раненым зверем, что снижает градус геройства. Но что-что, а падать в глазах Эи он не хотел, потому предпочёл промолчать, продолжая храбриться и напускать важность.

Он начал рассекать красную переливистую шкуру. С трудом, но она поддалась, благодаря вскрытому нарыву. Освежевав гомуна, А-а обернулся. Эя стояла, зажав ладонью рот.

Парень подошёл к девушке, неуклюже положил руку на талию, взглянул на обесшкуренного гомуна и вздрогнул.

На поляне лежал один в один освежёванный человек.

Доселе ни у кого не удавалось убить гомуна. Что говорить, не удавалось даже ранить. Во всяком случае, никому, кого бы знал А-а и его соплеменники. Тем не менее, за последнюю Луну один только Иг принес в пристанище пять человеческих тел, начисто лишённых кожи. Неменьший улов встречался и у соседей, особенно у Эиной семьи, так как там было целых два взрослых охотника.

После первого тулова, обнаруженного в чаще, соплеменники искали пропажу, но все знакомые лица оказались на местах. Да и мало ли других племён на свете водится? Наверное, не мало, но никто с ними никогда не сталкивался. Тем не менее, рассудили так. Рассудили и съели, ибо незнакомцев жрать незазорно.

А-а вырвал арматурину, вложил листовой металл за лыковый пояс и, кряхтя от натуги, набросил сырую шкуру на плечи. Ворс гомунов был длиньше и гуще, чем на всех знакомых животинках, а оттого тяжелее.

Парень знал: завет предков велел оставаться в чаще, выделать трофей, потратив на то пару-тройку ночей. Но он видел человечье тело под шкурой гомуна. Видел и не мог задержаться, не мог не принести правду сородичам.

Нарушив уклад, малец в красных мехах, в одночасье свершивший немыслимое, нагнулся, схватил обесшкуренное тулово за сухожилия и поволочил в дом, оставляя на снегу багряную полосу.

Эя шла рядом бездумно, как тряпичная кукла, напрочь позабыв освежевать недавно приконченную лисицу. Больше девчонка не смеялась. Она смотрела на А-а взглядом, полным уважения и какого-то трепета. Её пальцы шарили по рыжим мехам, в поисках опоры.

— Шкурка сопля буя, — брякнула Эя, тыча пальцем в лохматую ношу. — Эя пьять густей дая жар.

А-а передёрнул плечом, поправив сползающую шкуру, лишённую выделки, и его голос сорвался на крик, в котором смешались тревога, раздражение и торжество:

— Ни жар! Дохла важня! А-а зная, гомун дета, люд ни дета, — он встряхнул головой. — Кады А-а ыда Юм, кады Юм зная, люд зная, тем буя жар!

Эя кивнула и опустила взгляд. Молча, каждый в своих думах, они добрели до кромки чащи.

Там, за кустами, пару поджидал сюрприз из дюжины оцепеневших гомунов. Завидя охотников, гомуны зашевелились, вздёрнули морды и оглушительно завизжали.

Эя зажмурилась, ожидая скорой кончины и обняла А-а, вжавшись в него изо всех сил. Когда визг стих, один гомун приблизился: обнюхал человекообразных, пыхнул горячим паром в лица, коснулся влажным носом лба А-а, довольно кивнул и поклонился. Стая поклонилась следом, а после расступилась, выстроившись в две шеренги.

— Гомун хлопа Эя и А-а, — шепнула девушка и зажмурилась. — Пустя и хлопа.

На эйфории от разгромной победы, А-а сурово оглядел ряды гомунов и прошипел:

— Сидя! Т-с-с!

Он не ожидал реакции, но внутреннее чутьё подсказало: так надо. Гомуны взвизгнули и вновь поклонились.

Так пара человекообразных прошла по живой аллее без происшествий и спустилась в земляной лаз. Никто их не тронул, никто не двинулся следом...

III

Победа над гомуном быстро стала притчей во языцех, облетев каждое пристанище и все окрестные подъезды. Человекообразные шептались, передавая историю из уст в уста, и с каждым разом байка обрастала подробностями. Подробностями односложными: вроде количества кокнутых гомунов (дошло до цифры пять, ибо так проще показывать на пальцах) и длительности схватки (кто-то брякнул про три Луны и понеслось). Но в какой бы версии соплеменники не слышали рассказ, неизменным оставалось одно — то уважение во взгляде, каким стали провожать А-а.

Обесшкуренное тулово А-а доволок до старца. Что Юм, что соплеменники поохали да поахали, над преображением мёртвого гомуна и успокоились. Тайна неопознанных находок раскрыта, зачем же дальше ломать голову? Так бошка бо-бо.

Сколько бы А-а не морщил лоб, затягивая очередное: «Гомун аки люд», ровно столько же равнодушия он и встречал — никого этот вопрос не тревожил. А вот сочащиеся тулова вспоминали часто бурлящие животы и слюнные железы. Никто впредь не встречал в чаще свежатины.

Ту, последнюю, нарушив все предписания, А-а разделал прямо в логове старца. Выкорчевал жилы, собрал кости, потроха и черепушку в авоську и отдал съестное тулово. Последующие три дня парень ночевал в чаще, и воротился уже настоящим самцом в выделанной гомуньей шкуре.

Спустя две Луны первая боевая рана зажила, оставив вздутый красный росчерк. А-а гордился отметиной и осознанно размахивал покоцанной рукой пред глазами сородичей. Братец смотрел на шрам с завистью, Эя с трепетом, а родители с гордостью.

Будучи инициированным самцом, А-а расхаживал по дому и чаще выпятив грудь. Снискав уважение среди сверстников, он вместе с ними подтрунивал над недоразвитыми выкормышами, кому только предстояло пройти испытание; а снискав уважение среди гомунов, он выходил из дома не через подвальный лаз, как остальные сородичи, а через головной вход. Мохнатые перестали на него скалиться и лишь приветственно повизгивали, завидев охотника.

Свобода передвижений сподвигла А-а изучать окрестности. Он гулял по бетонным джунглям: вальяжно входил в оплетённые плющом дома — как малоэтажные, так и гвоздящиеся в небо. Там он находил сокровища: цветные корешки с калейдоскоп букв, слов и предложений. В истлевших библиотеках большинство рассыпалось в руках, но некоторые, укрытые грудой хлама, металлических конструкций и бетона, уцелели. Хрупкие, пожелтевшие страницы с несколько размазанным, но читаемым текстом, победили само время, а оттого казались А-а ценнее свежей дичи и качественной шкурки.

Схрон А-а организовал прямо под козырьком родного подъезда. Из-за переплетений плюща сородичи туда не совались, а гомуны не имели нужды в горючем.

Со временем А-а начал различать визги. Не дословно, конечно, но интонационно. Протяжные и высокие здоровались, гулкие и короткие прощались, а наслаивающиеся предупреждали об опасностях. Третий звук он услыхал, когда, протискиваясь под окнами, с высоты шмякнулся кусман балконной плиты. Визги заставили А-а отскочить и оторопеть.

Спустя ещё две Луны парень перестал появляться в четырёхстенном коробе, предпочитая ночевать под звёздами. С семьёй он виделся только когда заносил добычу или встречал в чаще.

Перед закатом, когда небо начинало густеть, парень доставал один из найденных корешков и уходил подальше от надоедливых визгов, к самой кромке чащи. Расчищал снег, подкладывал резиновый коврик из разрезанной автомобильной шины и садился, положив разворот на колени. А-а рассматривал картинки и, сверяясь с буквицей-квертей, читал. Читал, пока темнота не накрывала с головой.

Так шли месяцы, наступая друг другу на пятки и оттаскивая предшественников за хвосты. Через шесть Лун после инициации на счету А-а было семь значимых побед. Он обеспечил новыми пятнистыми шкурками маму, брата и Эю. Правда, выделку оставил самкам, ибо что мать, что Эя, постоянно бранили парня за кривой шов: «Тутла кривь! Ширь зенки!» — причитали они.