Анастасия Ермолова – Освежатина (страница 1)

Анастасия Ермолова

Освежатина

I

Волочивший тушу человекообразный остановился, выдул носом так, что густая сопля пролетела полметра и впечаталась в подъездную стену и перехватил скользкую плоть. Его пальцы, с утолщёнными, жёлтыми, забитыми грязью ногтями, вдавились в конечность, оставив ямки.

— Няма-няма, — протянул он и, облизнувшись, двинулся дальше.

Обглоданная лестница, с островками бетона и зияющей пустоты, испещрённая следами нечистот и прошлых охот, распростёршись, принимала новые соки. Головёнка добычи шаталась из стороны в стороны и стукалась о выступы, белки в обескоженных глазницах подрагивали, а пальцы застревали, словно хватаясь за арматурины, и приходилось прикладывать недюжинные усилия, дабы втащить добычу наверх.

Стоило пересечь площадку шестого, появилась одышка, и казалось, что она исходит не только от носильщика, но и от ноши. На восьмом причина двойного дыхания прояснилась — спину догнал звериный рык. Волосы на затылке человекообразного встопорщились, но он не обернулся. Сплюнул в сторону, вновь перехватил труп и поволок выше.

Так, кряхтя и пыхтя от утомительного подъёма, обросший самец достиг тринадцатого, отодвинул шкап и вошёл в пристанище. Сделал несколько размашистых шагов, оставив грязные пятипалые следы, и замер.

Пятнистая рыже-чёрная шкурка с серыми вставками, подпоясанная верёвкой из лыка, оголяла жилистые предплечья. В спутанных косе и бороде завалялась кладезь всяческих полезностей: и кости, и хрящи, и увядшие листья, и разнокалиберные хворостинки. В одной руке он держал заострённую арматурину, а в другой…

— Пьять, — человекообразный обратился к подобному, что ковырял веткой в зубах, и бросил сочащееся красным тулово на пол. — Свежа-атина, — протянул он, перемолотил ноздрями воздух и облизнулся.

— Ни чавка? — у второго человекообразного голос звучал на пару октав выше, вероятно, женский. — Четыре чавка. Яба зная, животя боля три дня…

Самка сидела посреди бывшей кухни, от которой уцелели лишь ошмётки кафеля, и выдалбливала отверстия в крохотной куничьей шкурке. Из спутанных лохм выглядывала кость неведомого хордового, а горбатое, неотличное от мужского тело, прикрывали свалявшиеся до коросты лоскуты, местами настолько истончённые, что проглядывала землистая кожа.

Не отрываясь от работы, она щерила близко посаженные глаза, стреляя ими то на тулово, то на самца.

Её шея, короткая и мощная, вросла в плечи и подбородок единым слитком мышц, лишив самку всякой лебединости. И в складках этой почти отсутствующей шеи, на потной, грязной коже, чернело единственное украшение — ожерелье из обугленных перьев и волчьих клыков.

— Маля понебел, — самец ткнул арматуриной в щёку тулова, где уже расплывалось синюшное пятно, — тута. Бошка на вымет. Жало.

Он отбросил арматурину, высунул язык, уставившись на бескожую головоньку, и рванул из-за пояса кусок листового металла. Дунул на него, и обрушил лезвие на шею.

Голова отлетела от освежёванного сородича, образовав тягучую лужицу. Тогда человекообразный взял огрызок за ушной хрящ и швыранул в окно.

С улицы донёсся визг. Это гомун вцепился когтями в кусок человеческой плоти. Визги размножились, наседая на домовые глазницы десятком тембров. Мохнатые перебрасывали голову друг другу, точно та шпарила лапы, выясняя, кому достанется больший и лучший кусман.

Самец перегнулся через домовую глазницу, ныряя взглядом на тринадцать этажей вниз.

Где-то на шестом начисто обглоданную бошку разодрали на четыре симметричные части. Но охочих набить животы ещё имелося с дюжину. Гомуны, коим не досталась добыча, перемахивали ряды безликих окон по лианам вечнозелёного плюща и отчаянно взвизгивали.

— Зырь, гомун ща хлопа гомуна, — самец заржал, обнажив чёрные пеньки.

— Ха буя, — Яба махнула рукой и с размаху воткнула костяную иглу в шкурку. — Один хлопа, два чавка. Буя!

— Боля-боля, — самец скривился и покачал головой, — гомун боля, здеся животя, — и открутил ладонью по брюху мнимый час.

— Небо густя, — самка не поддержала шутку. Нахмурилась, кинула взгляд на дверной проём и отложила работу.

Человекообразный понял намёк без слов. Вздохнул с широко открытым ртом, всплеснул руками, брякнул под нос: «Кшыш!» и прошлёпал до лестничной клетки. Он встал перед острыми зубьями бывших перил и проорал:

— А-а, О-а!

Эхо заструилось, оттолкнулось от уровня земли и расцвело громыханием выше.

— Здеся, — ответ пришёл откуда-то снизу.

— Вышевато! Квика!

— Семя гомун. А-а и О-а сидя, — прокричал ещё не сломанный голосок.

— Сидя, — произнёс самец, перегнувшись через зубья, и погрозил пальцем двум сальным макушкам.

То ли строение скелета, то ли чрезмерное оволосение, то ли первобытный страх, то ли исключительная глупость не позволяли гомунам ходить по лестницам. А потому, заслышав визгливую тварь, двуногие тикали и пересиживали меж пролётами.

Можно было, конечно, перемахнуть через перила и миновать этажные площадки, но лестницы частично обрушились, образовав порталы, и лишь у стен ютились бетонные выступы. У одного из таких, между шестым и седьмым этажом, и сидело двое выкормышей, прижимая к груди охапки сушняка. Один постарше, белобрысый, ростом где-то с полтора метра, прятал за ветками красноватый переплёт, а второй совсем маленький, на две головы ниже, ковырял палкой стену.

Ночевать в пролёте им было не впервой. Порой приходилось пересиживать сутками и даже неделями. В какофонии возмущающихся пустотой желудков.

Увы, гомуны лезли в домовые глазницы, только когда следовало подлечиться. И ежели здоровый зверь ещё боялся резких звуков и людской брани, то, когда нападала хворь, в этих чудищах засыпал страх и накалялась злоба. «Бу ни, зля!» — так говаривали старшие.

Множество гомунов гнездилось в вечнозелёном плюще, опутывающем фасад. Тот обрывался где-то на середине двенадцатого, а дальше уходил вбок на пару метров и резко нырял вниз. Воздух ниже кристаллизировался от свежести, ведь плющ отфильтровывал все нечистоты. Но, опасаясь пасть жертвой острых когтей, пребывая в беспомощном снови́денье, человекообразные обосновались повыше, снарядив склады дров и найденной утвари в зоне роста зелёных побегов.

На тринадцатом разместилось восемь семей, заняв безликие комнатушки. Двери давно уж посрывали с петель и пустили в кострище, потому проёмы прикрывали куски профнастила. А когда в щели и окна вгрызался ветер, тела выстывали до костей.

Лишь один вход отличался — здесь дверью служил массивный шкап с резными фасадами, чудом не преданный огню. Семейство ревностно стояло за его сохранность. Правда, подлинную историю реликвии забыли, зарубив главную истину: хранить и оберегать.

— А-а и О-а сидя, — начал человекообразный с порога и задвинул шкап наполовину, — семя гомун, — он взял заскорузлую ладонь сородичихи и ткнулся в неё носом. — Два лежа? — он выразительно изогнул бровь, а в глазах проблеснул огонёк.

— Дохла понебея, — рявкнула самка, вырвала ладонь и кивнула в сторону трупа. — Ная жар.

— Вырла! — самец положил ладонь на пах, сморщился и вновь вышел за шкап.

Миновав два лестничных пролёта, он вошёл в аналогичную по планировке квартиру. Только тёмную, прямо глаз выколи, из-за густой поросли за оконной дырой. Самец наощупь пробрался к схрону, сгрёб часть хворосту в охапку и снёс наверх, бросив посреди комнатушки.

Сородичиха уселась над кучкой, положила дощечку под колени и поставила на неё стержень из сосны. Накрыла тот ладонями и начала усилено проворачивать.

Самцу понадобилось пять ходок, дабы неотёсанная женщина довольно хмыкнула и приподняла уголки обезображенных шрамами губ.

Стержень дал искру и в голостенном пристанище затлел, а затем разгорелся костёр. Пыхнуло жаром.

Самец повертел безголовый труп и отсёк конечности, а после порубил их на четыре кучки, насадил куски на ржавые прутья и повесил над кострищем. Языки пламени касались плоти, превращая её в соблазнительные угольки, а в ноздри человекообразных проникал ароматный дымок. Пока ужин готовился, они изошли слюной и то и дело облизывали пересохшие губы.

Самка накромсала ягодичные мышцы и часть жирного брюшка в два проржавевших чана.

— Жиряк ная топя. Деся опута, — Яба покачала головой. — Тута жиряк, — она ткнула в один чан, — тутла пойло буя, — ткнула в другой. — Тем, ная мокря, — она кривовато улыбнулась и приказала: — Нося!

Самец дошлёпал до балконной плиты, подхватил обеими руками деформированную жесть от бывшей вывески, вернулся к сорочихе и слил дождевую воду.

— Два лежа? — он вновь попытал счастья.

— Ни. Туля гомун, — Яба кивнула в сторону искромсанного обрубка. — О-а и А-а вышевато.

— Жало, — самец нахмурил кустистые брови. — Хай сидя, — и махнул рукой. — Самцы!

— Иг! — вероятно, прозвучало имя человекообразного.

Самка рявкнула настолько сурово, что Иг весь сжался, схватил тулово и понуро понёс вниз.

На площадке седьмого он приосанился, выпятил грудь и, выставив покоцанное тулово вперёд, встал на ступень ниже. До ушей донеслось рычание, и все волоски Ига — головные, ручные, ножные, ушные — встали на дыбы. На трясущихся ногах он опустился на ступень.

И ещё на одну.

В дверной проём сунулась мохнатая бошка. Существо с кирпичной мордой расширило ноздри и втянуло аромат свежатины. Длинный шершавый язык с выпирающими сосочками высунулся, хищно облизнул верхнюю губу, прочертив параболу, и втянулся с чавкающим звуком. Челюсть гомуна вильнула, преобразив рот в жалко-жалостливую полуулыбку.