Анастасия Энковская – Черный камень и белые косы. Часть 1 (страница 1)
Анастасия Энковская
Черный камень и белые косы. Часть 1
Глава 1
Наивность – прерогатива глупости. Столь щедрого подарка, как глупость, судьба мне не сделала. Глупым быть проще: не вникаешь, не понимаешь и не задумываешься. Я же вникала, понимала и задумывалась.
Аглая Третьякова не дожила бы до своих двадцати пяти лет, если бы постоянно не отстаивала свои права. Родителей – нет. Жилья – нет. Вот и приходилось после выпуска из детдома в восемнадцать лет крутиться. Проходила обучение на учителя младших классов (я не думала, что когда-нибудь стану школьным учителем, но куда были бюджетные места, туда и пошла), а по вечерам работала официанткой в небольшой кафешке. Затем доросла до администратора этой самой кафешки и… да нет, в принципе всё было неплохо. Закончила учёбу, имела работу, снимала квартиру. Денег немного, но на жизнь хватало.
Однако я всегда мечтала о чём-то большем. О чём? Может быть, принце? Нет, точно нет. Но хотелось своего дела, карьерного развития, а не унылой забегаловки на окраине.
Впрочем, Аглая… А чего это я о себе в третьем лице? Аглая – это ведь я.
Мне было двадцать пять лет, когда я возвращалась домой из кафешки. Переходила дорогу в положенном, прошу заметить, месте, но какой-то мажор за рулём сбил меня – и… всё.
Почему мажор? Я видела, как с пассажирского сиденья в открытое окошко машины высунулась рука с маникюренными ногтями. Девушка распевала песни хриплым голосом, а водитель левой рукой держал бутылку – кажется, с виски, – а правой вёл машину. Позже я всё время думала: как я успела так подробно их рассмотреть? Но это уже не имело никакого, абсолютно никакого значения. Звук торможения, крик – кажется мой – и всё.
И дальше не было никакого света в конце туннеля. Только тьма.
Однако судьба, видимо, решила посмеяться надо мной, потому что я очнулась. И очнулась не в больнице, а в кровати. И это было странно еще и потому, что чувствовала я себя превосходно. Я потянулась, зевнула и села. А потом зажмурилась и снова открыла глаза.
Я лежала в огромной кровати под тёплым пуховым одеялом. В моей съёмной квартире о такой кровати и речи быть не могло. Я встала и с удивлением осмотрела этот предмет искусства.
Кровать была широкой, с высоким деревянным изголовьем, украшенным грубой резьбой. Дерево тёмное, отполированное руками, а не лаком. Матрас – не безупречно ровный, но мягкий, пружинистый, набитый пером или сушёной травой.
Справа от кровати – небольшое окно. Не стеклопакет, а одностворчатое, с толстыми рамами и мелкими неровностями в стекле, сквозь которые утренний свет ломался мягко и чуть мутно. Подоконник широкий, деревянный, заставленный глиняными горшками. Цветов было много – герань с алыми шапками, мелкие белые соцветия, вьющиеся стебли, спускающиеся почти до пола. В комнате пахло влажной землёй, зеленью и чем-то сладким.
У стены стоял большой шкаф – массивный, с тяжёлыми дверцами и коваными петлями. Никаких зеркальных фасадов, только тёмное дерево и простой железный замок. Рядом – тумба, тоже деревянная, с круглой ручкой из потемневшей бронзы. На ней – керамический кувшин и миска для умывания.
Чуть дальше – стол. Не письменный в привычном смысле, а крепкий деревенский стол с плотной столешницей, на которой видны следы ножа и времени. На нём – сложенная ткань, моток ниток, подсвечник с оплавленным воском.
Пол – деревянный, широкие доски, кое-где поскрипывающие. Никаких розеток, ни единого провода, ни намёка на электричество. Вместо батареи – в углу белела побеленная печь с чугунной заслонкой.
Комната была ухоженной, тёплой, обжитой – не бедной, но простой. Такой могла бы быть спальня в зажиточном деревенском доме… только точно не в двадцать первом веке.
Сказать, что я испугалась… я не могла. Я сразу поняла: я не дома. В голове закружились мысли: если вчера меня сбила машина, а сейчас я здесь, то это… другой мир? Тот, что после смерти? Я пыталась понять, честно пыталась выудить из своей души страх, но вместо этого там была… тишина. И вот это уже пугало. Это не нормальная реакция человека, который понимает, что он не в XXI веке и проснулся не у себя дома после того, как его сбила машина.
Но я будто надеялась всю жизнь, что мне повезёт. Что со мной случится что-то хорошее. Будто я заслужила, выстрадала это. Я потрясла головой, ещё не до конца осознав произошедшее, и решила разведать обстановку. Для начала.
Прежде чем выйти из комнаты, я осмотрелась ещё раз и заметила высокое напольное зеркало в углу. В первый раз я не обратила на него внимания, а сейчас оно было как раз кстати. Я подошла к зеркалу и… впала в ступор. Обернулась: за спиной никого нет. Затем я ткнула в зеркало пальцем: отражение сделало то же самое.
– Подождите, это что, я?! – крикнула я вслух. Да, я люблю разговаривать сама с собой. Я с ужасом смотрела в зеркало и… грохнулась в обморок. Справедливости ради, стоит сказать, что это был первый раз за все мои 25 лет. Не знаю, как быстро я очнулась, но вскоре увидела в зеркале валяющуюся девушку – пардоньте, уже себя – и наконец полностью осознала… что ничего не понимаю! Я подползла к зеркалу, села на колени и стала придирчиво себя рассматривать.
Девчонка – а иначе я не могла назвать отражение – лет 18–19, с белыми волосами ниже… эм… попы, челкой на весь лоб и красивыми изумрудными глазами. Редкие веснушки украшали теперь уже моё лицо, а аккуратный носик… просто был. Странно, если бы его не было, – усмехнулась я про себя. Я подергала себя за волосы – какой чистый белый цвет! У меня-то настоящие волосы были чёрные, и я часто думала о блонде, но риск выпадения растительности после осветления меня пугал, и я не ввязывалась в сомнительную авантюру по изменению цвета. Также у меня настоящие волосы были до плеч, а тут – ниже попы! Это привело меня в детский восторг: всегда мечтала о длинных волосах.
Одежда же осталась моей: чёрное платье по щиколотки с аккуратным воротничком и рукавами на пуговицах. Я искренне обожала это платье: во-первых, оно позволяло мне чувствовать себя в безопасности от сальных взглядов мужчин, а во-вторых, платье досталось мне от бабушки. Как и кулон в форме полумесяца, что висел на моей шее. Сотрудница детдома, Лариса Фёдоровна, отдала эти вещи, когда мне исполнилось 18, и я очень рада, что она не присвоила их себе. Хотя зачем ей они… Но так или иначе вещи были отданы, а Лариса Фёдоровна сказала, что скорее всего платье и кулон принадлежали моей бабушке, которая принесла меня в детдом, а затем ушла уже без меня. В сердце больно кольнуло, и я отмахнулась от грустных мыслей.
Итак, получается, девушка в зеркале – это я? Только теперь меня окатил ужас: неизвестный мир, неизвестные правила! Выдадут замуж насильно или в рабство, или… что это вообще за мир? Как это возможно? Отрицание, гнев, торг – я прошла все стадии за три дня. Были и слёзы, и вопрошание в потолок «за что?», и мысли, что я сплю, что я в коме, но в итоге пришлось смириться.
Я сидела на крыльце дома и с невероятным удовольствием курила самокрутку. Да, тяжело, сильнее обычных сигарет, но в этом была своя прелесть. Итак, подытожим, что мы имеем.
Дом за моей спиной был не деревенской избой, а чем-то иным – сложенный из чёрного камня, почти угольного, с холодным матовым блеском. Два этажа, высокие окна, тёмная крыша. Он стоял поодаль от остальных домов, будто намеренно отгородился от деревни и людей. Ни забора вплотную, ни соседских голосов – только расстояние и тишина. Это меня радовало: я не люблю людей, от них всегда жди какой-нибудь пакости.
Перед домом простиралось широкое открытое пространство. Справа и слева колыхалась рожь – густая, высокая, золотистая, она шумела под ветром мягко, словно шёпот. Между двумя морями колосьев шла широкая утоптанная дорожка, ведущая к крепким воротам из тёмного дерева, укреплённым железными полосами. Ворота казались тяжёлыми, основательными – такими не выбьешь с разбега.
Справа от дома раскинулся небольшой сад. Яблони с налитыми красными боками, вишни с тёмными, почти чёрными ягодами и – совсем уж неожиданно – апельсиновое дерево. Его плоды горели тёплым оранжевым светом среди густой зелени, словно кусочки солнца, случайно забытые среди северной земли.
Чуть дальше – аккуратные грядки. Огурцы стелились по земле, прячась под широкими листьями. Клубника алела в траве, сочная и спелая. А рядом росла ягода, какой я никогда прежде не видела.
Невысокие кустики с серебристо-зелёными листьями несли гроздья нежно-голубых плодов. Цвет не яркий, а прозрачный, словно в каждой ягоде застыло утреннее небо. Кожица казалась тонкой, будто стеклянной, и на солнце плоды светились мягким внутренним сиянием. Красота у них была почти нереальная – слишком правильная, слишком чистая для обычного сада.
Слева от дома – совсем иная картина. Там располагались грядки с травами. Не просто укроп и петрушка, а растения с узкими тёмными листьями, серебристыми прожилками, фиолетовыми соцветиями, пахнущие терпко и горько. Стебли некоторых были перевязаны красными нитями, на других висели засушенные пучки. Воздух над этой частью двора казался гуще, насыщеннее – будто сама земля здесь знала больше, чем положено знать.
На территории стоял колодец с высоким журавлём и ведром на цепи. Чуть поодаль – коровник, крепкий, чистый, но пустой. Ни мычания, ни запаха скота. Курятник – аккуратный, с маленькими окошками – тоже без единой курицы. И стойло для лошадей, с прочными перегородками и свежей соломой, словно кто-то ждал возвращения животных… или их появления.