Анастасия Энковская – Черный камень и белые косы. Часть 1 (страница 4)

Я молчала и только сильнее прижималась к кроватке, словно даже звук его голоса мог стать рукой, тянущейся к Ди.

Через какое-то время тон менялся.

– Ты пугаешь ребёнка. Ты пугаешь слуг. Ты доводишь себя до изнеможения.

Я слушала и не отвечала, потому что знала: если заговорю – сорвусь. Либо начну умолять. Либо начну кричать.

Иногда он стоял под дверью долго, и в его голосе сквозила усталость.

– Я не заберу дочь силой, – говорил он глухо. – Ты же знаешь меня. Но тебе придётся отдать Ди, чтобы ей поставили печать.

Потом начинали стучать слуги – осторожно, будто боялись задеть не дверь, а моё безумие.

– Госпожа, мы принесли воды…

– Госпожа, вы не выходите уже второй день…

– Пожалуйста, откройте…

Я видела, как в щель под дверью ставят кувшин, слышала удаляющиеся шаги, и всё равно не двигалась. Даже вода казалась предательством – если я выйду за ней, значит ослабну, значит он прав.

На третий день мир стал вязким.

Желудок сводило так, что иногда я не могла вдохнуть, а перед глазами появлялись тёмные пятна. Я выпила немного воды в ванне, благо в детской Ди была персональная ванная. Я думала, что станет легче, но спустя несколько минут меня согнуло пополам, и меня вырвало прямо на ковёр – только водой, горькой и тёплой, потому что внутри уже давно ничего не осталось.

Я успела отвернуться от кроватки, но не успела добежать до умывальника, и, когда спазмы закончились, я долго сидела на полу, дрожа, чувствуя себя униженной, слабой, почти сломанной.

Ди во сне тихо всхлипнула, и я, собрав остатки сил, подползла к ней и снова обняла деревянные перекладины кроватки, словно это был единственный якорь, удерживающий меня в реальности.

И тогда начали приходить видения.

Сначала я подумала, что просто кружится голова, но в зеркале, в глубине тёмного стекла, я вдруг увидела не эту комнату, не каменные стены замка, а длинный облупленный коридор с железными кроватями, с запахом варёной капусты и сырости – тот самый коридор, по которому я когда-то шла маленькой девочкой, стараясь не смотреть по сторонам.

Я увидела воспитательницу из детдома – её поджатые губы, строгий взгляд, руки, сцепленные на груди.

– Ну что, Аглая, – будто сказала она, – опять решила бороться против всего мира и в одиночестве?

Я моргнула, и коридор исчез, но на его месте возникла моя крошечная комната в том мире, в детском доме, фотография родителей на тумбочке.

Комната поплыла, и вдруг передо мной возник Егор…

Высокий, взрослый, в плаще мага, с тем самым взглядом, которым он смотрел на меня в детстве, когда боялся, что я исчезну.

Он стоял у двери, и свет будто падал на него иначе, чем на всё вокруг.

– Мам, – тихо сказал он.

Я смотрела на него и понимала, что это невозможно, что он в людском городе, что он не может оказаться здесь так внезапно, и всё же сердце рванулось к нему.

– Конечно… – прошептала я, горько улыбаясь. – Ты не здесь… это просто голод… просто слабость…

Он сделал шаг, и мне показалось, что сейчас он коснётся моего плеча.

Я протянула руку – и не почувствовала ничего, кроме пустоты.

– Прости меня, – прошептала я, и слёзы текли по щекам, но я почти не ощущала их. – Я всегда думала, что забрала у тебя слишком много… твоё детство… твой покой… твою обычную жизнь… Если бы я была сильнее… если бы была мудрее…

Голос дрожал, а слова путались.

– Ты заслуживал простую мать… не такую… сломанную…

Я говорила это тени, призраку, созданному моим измученным сознанием, и даже не пыталась остановиться, потому что в бреду проще быть честной. Галлюцинации не осуждают. Они приходят, чтобы выслушать.

– Я всегда всё решала сама, – шептала я, не поднимая головы. – Всегда думала, что справлюсь. Что смогу одна против всего мира. А теперь посмотри на меня… Я даже стоять не могу. Я даже есть не могу. Как я собираюсь бежать с ребёнком на руках?..

Фигура у двери не исчезала. Я ждала, что он растает, как растаяли коридоры детдома, как растворились лица из прошлого. Но он стоял. Не блек, не дрожал, не расплывался. Он сделал ещё шаг. Доски пола тихо скрипнули. Я замерла. Галлюцинации не скрипят половицами.

Я медленно подняла голову. Он был ближе. И теперь я видела больше – дорожную пыль на сапогах, тёмные круги под глазами, напряжённую линию губ. Его волосы были растрёпаны ветром, а плащ – настоящий, тяжёлый, с нашивкой городского мага.

Слишком детально. Слишком… живо.

– Мам, – повторил он, и в голосе не было призрачной мягкости. В нём была тревога. Настоящая. Живая. – Открой глаза. Это я.

Я моргнула. Подумала, что сейчас он исчезнет. Не исчез.

Я медленно поднялась, держась за край кроватки, и мир качнулся, но он шагнул вперёд – быстро, почти резко – и подхватил меня прежде, чем я успела упасть. Его руки были тёплыми. Тёплыми. Не пустота. Не воздух.

Я судорожно вдохнула и вцепилась пальцами в ткань его плаща, чувствуя под ладонями плотную ткань, швы, пуговицы.

– Егор?.. – голос прозвучал хрипло, недоверчиво.

– Я здесь, – тихо ответил он. – Я приехал за тобой. И за Ди.

Комната вдруг обрела чёткость. Стены перестали плыть. Шум в ушах стал тише. Даже боль в теле стала осязаемой, реальной. Это был не бред. Не видение. Не наказание моего голода. Это был мой сын. Я подняла руку и коснулась его лица – щёка, тёплая кожа, живая, дрогнувшая под моими пальцами. И только тогда, когда он накрыл мою ладонь своей, крепко, уверенно, я поняла.

Он настоящий. И он пришёл.

Егор

Я скакал два дня без передышки.

Уголь шёл подо мной, как пламя по сухой траве, его тёмно-красная шерсть в сумерках казалась почти чёрной, только на солнце вспыхивала медным огнём, и каждый раз, когда он вытягивал шею и прибавлял ход, я чувствовал, как в нём живёт та же упрямая ярость, что и во мне. Я не щадил его – и он не щадил себя. Мы оба понимали, что счёт идёт на часы, если мама еще не покинула Северный Предел.

Вторую лошадь, мамину лошадь, я оставил в конюшне дома. Пусть стоит, пусть отдыхает. Сейчас мне нужен был только Уголь – выносливый, злой, не знающий усталости. Мы почти не останавливались. Я спал в седле короткими провалами, просыпаясь от резкого толчка или от того, что Уголь фыркал и сбавлял шаг, требуя воды. Я выдавал коню требуемое, сам же пил на ходу, ел на ходу, думал на ходу. И всё это время перед глазами стояли строки письма.

На третий день к вечеру впереди вырос дворец. Он не был прекрасным. Он был холодным. Каменный, тяжёлый, словно вырубленный из самой горы, с узкими окнами-бойницами, с башнями, которые не устремлялись в небо, а будто врастали в него, подавляя. Ни флагов, ни света в окнах, ни жизни. Только редкие факелы у ворот, горящие лениво и тускло.

Я знал, что они переехали сюда, когда Рагнариса провозгласили королём. Знал, что мама оставила уютный дом ради этих каменных стен. Тогда мне это казалось просто переменой статуса. Теперь я видел – это была клетка. Внутри было ещё холоднее, чем снаружи.

Ночь уже легла на дворец, но свечи почти не горели, коридоры тонули в полумраке, шаги отдавались гулким эхом, и воздух пах не жизнью, а запустением. Я шёл быстро, не здороваясь, не останавливаясь, и слуги шарахались от меня, будто я был не человеком, а бурей, ворвавшейся в их тишину. Тронный зал я нашёл по памяти.

И там, в глубине, под тяжёлым сводом, на троне сидел он.

Рагнарис.

Перед ним стояла бутылка, и он пил не как король, а как человек, который пытается утопить мысли и свою вину. Его взгляд был мутным, но в нём всё ещё жила сталь. Я вытащил меч прежде, чем осознал это. Лезвие звякнуло о камень.

– Где моя мать? – голос прозвучал глухо, но в нём не было сомнения. – И где Диана?

Он посмотрел на меня и… рассмеялся. Не весело. Не зло. Горько. Даже не удивился, что я здесь.

– Твоя мать сошла с ума, – произнёс он, качнув головой. – Заперлась с ребёнком. Отказывается понимать, что спасает этим Север. Отказывается выдавать дочь.

Я шагнул вперёд.

– Где она?

Он махнул рукой в сторону коридоров.

– Наверху. Если сумеешь её уговорить – буду рад.

Я не стал больше слушать.

Коридоры были пустыми, пыль лежала на подоконниках, кое-где стояли перевёрнутые стулья, будто кто-то пытался навести порядок и бросил на полпути. В воздухе висела усталость. Запущенность. Северный Предел голодал – и дворец голодал вместе с ним.

Я шёл быстрее, чувствуя, как внутри растёт холодная ярость.

Комнату я нашёл по запаху дыма и тихому потрескиванию печки.