Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 18)
– Почему ты лезешь не в своё дело?! Убирайся вон из моей кухни! У меня сегодня целый автобус туристов! Предзаказ! От уважаемых людей! А ты!..
– «Тури-истов»… – передразнил знакомый голос, и Эшу возник в дверном проёме с привычной сигаретой в зубах. В лицо ему немедленно полетела сырая отбивная. Эшу ловко уклонился, и кусок мяса, как летающая тарелка, унёсся в коридор. Оба рухнула на табуретку и разрыдалась.
– Ты не должна впускать Шанго! – наставив на неё указательный палец, свирепо заявил Эшу. – Он просто бесится от того, что вернулся домой и не нашёл там Ошун! И будет сейчас делать глупость за глупостью, как обычно! Матери же нет! Останавливать его некому! А на тебя Шанго наплевать! И всегда было плевать! И ты, любовь моя, прекрасно это знаешь! Даже твоя роскошная задница тебя не спасёт! И вся эта жратва на плите – тоже! А Огун…
– Не говори мне про Огуна! – завопила Оба. – Ни слова, засранец! Да какое ты имеешь право вмешиваться?!.
– Имею! Потому что вы мне надоели, шлюхи!
– Я – шлюха?.. – Оба так растерялась, что даже не сразу нашлась что ответить, и только всплеснула руками. – Я?..
В свой ответный свист Эшу вложил всё возможное презрение.
– Да что же это за!.. – не находя больше слов, Оба схватила со стола поварёшку. – Убирайся отсюда! Почему все находят себе дела на моей кухне?!
Эшу стремглав вылетел за дверь. Оба понеслась следом.
Пять минут спустя оба вернулись. Эшу тихо смеялся, подбрасывая в ладони захваченную в бою поварёшку. Оба тяжело дышала, вытирала пот.
– Святая дева! Моя черепаха!!! Фу-у-у… – Она с грохотом перетащила с плиты на стол дымящийся сотейник и устало обернулась к Эшу. – Послушай, малыш, оставь меня в покое. Хотя бы сегодня. Ты же видишь – дел невпроворот и…
– …и Шанго того гляди явится, – ухмыльнулся он.
– Это тебя не касается! – снова вскипела Оба. – Не заставляй меня звонить твоей матери и портить ей праздник!
– А ты не заставляй меня звонить Огуну!
– Что?.. – задохнулась Оба. Чёрная от ярости, она медленно развернулась к Эшу. Слёзы её разом высохли.
Эшу попятился.
– Детка, детка, ну что такое?.. Успокойся… Я же пошутил!
– Если ты это сделаешь, я отрежу тебе голову вот этим ножом, – тусклым голосом поклялась Оба, взяв со стола огромный тесак для разделки мяса. Эшу опасливо покосился на него.
– Очень нужно… Не больно и хотелось! Но, Обинья, ведь это же, ей-богу, не совсем окажется честно…
Оба молча повернулась к нему спиной. Вскоре услышала сердитый стук удаляющихся шагов. Невесело усмехнулась, когда испачканный пылью кусок сырого мяса просвистел мимо её уха и влажно шлёпнулся о стену, оставив на ней красное пятно. А снизу уже доносился встревоженный щебет Ясмины:
– Дона Оба, дона Оба! Туристы приехали, вон автобус! Что подавать сначала?
– Да чтоб им всем лопнуть! – с чувством выругалась Оба. – Дочь моя, встречай! Рассаживай! Принеси гуарану, фрукты, бригадейрос, доставай салаты, я сейчас спущусь! Будь прокляты все грингос: почему их никто не кормит у них дома?!
– Батальон ВОРЕ[59], третье подразделение, сержант Перейра, слушаю!.. Кого? Полковник сейчас на учениях, что передать? Срочно?.. Брат? Семейное дело? Минуту, сеньор, я постараюсь что-нибудь сделать… – Юный сержант опустил трубку на стол и вылетел из штабного помещения на двор. – Полковника де Айока к телефону! Срочно, Баия на проводе!
Через несколько минут Огун вошёл в маленькую комнату и сразу же словно заполнил её всю своей огромной фигурой.
– Что случилось, сержант? Мне сказали – брат из Баии…
Перейра почтительно кивнул на телефонную трубку, по-прежнему лежавшую на потрескавшейся, в нескольких местах прожжённой сигаретами столешнице. Огун взял трубку.
– Слушаю… Эшу? Ты очумел? – Голос полковника был очень спокойным. Но весь батальон знал, что таится за этим спокойствием, и сержанту Перейре на миг захотелось быть где-нибудь очень далеко отсюда, на задворках родного Фейру-де Сантана.
– Сколько раз тебе говорить – звони вечером на мобильный, а не средь бела дня в штаб батальона! Здесь расположение войск, а не бар в Бротасе, раздолбай!.. Что?
Из трубки раздавались возмущённые вопли. Как ни прислушивался сержант Перейра, он не мог разобрать ни слова. Полковник ничего не отвечал. Затем так же молча опустил трубку на рычаг. Его чёрное, некрасивое, изрезанное шрамами лицо не выражало ничего.
Глубоко заполночь в маленьком кафе наконец-то стало тихо. Счастливые и объевшиеся туристы уехали, воздав должное великолепной стряпне хозяйки. Как ни расстраивалась Оба, мокека получилась всё равно высший класс, и на дне глубокой кастрюли почти ничего не осталось. Под стрёкот экскурсовода съели подчистую и фейжоаду из чёрных бобов («Обратите внимание, господа, когда-то это была простая еда рабов с плантаций, а ныне ни один праздник в Бразилии не обходится бе фейжоады!») и ватапу из рыбы («Если у кого-то аллергия на пальмовое масло, лучше взять что-нибудь другое!»), и козиду, которое, на взгляд Оба, всё же было передержано, и сарапател, и мунгунсу, и сладости… Видя, что гости довольны, Оба потихоньку послала Ясмину в соседний переулок – и вскоре наспех собранный ансамбль громыхал на жестяных банках, гитаре и сипатом аккордеоне, а Зе Эспенандос, вытаращив чёрные глаза, пел своим ужасным, сиплым басом самбу. Слова были собственного сочинения Зе, невероятно похабные, но грингос всё равно не понимали ни слова и веселились вовсю. Вскоре вся улица танцевала, Теа и Ясмина кружились с американцами, и даже самой Оба пришлось покачать бёдрами под бешеные аплодисменты гостей.
Проводив автобус, Оба с девушками вымыли посуду, оттёрли столы, затянули плёнкой и убрали в холодильники оставшуюся еду, и хозяйка, наконец, отпустила своих измученных помощниц. Оставшись одна, она сварила кофе, положила на блюдце последний чудом уцелевший бригадейру и присела у стола, глядя на восходящую луну. И не обернулась, когда за спиной скрипнула дверь и в кухню вошёл Шанго.
– Доброй ночи, девочка моя.
– Здравствуй. Хочешь есть?
Можно было и не спрашивать: он всегда хотел… Шанго привычно устроился за огромным столом. Лениво, добродушно смотрел из-под тяжёлых век, как Оба ставит на стол еду.
– Черепаха?
– Да.
– Ты знала, что я приду? – усмехнулся он. И улыбка эта мгновенно вспорола сердце Оба. Словно не было этих лет без него… Но лгать она не умела совсем, всю жизнь проклиная себя за это. И сейчас тоже ответила правду:
– Знала, конечно. Как не знать?
Шанго ухмыльнулся ещё шире и принялся за еду. Оба отошла к раковине. Она принялась было мыть посуду, но руки отчаянно дрожали, и тарелки со стаканами дребезжали так, что Оба в конце концов испугалась. Выключив воду, она вытерла руки полотенцем, села напротив Шанго. Тот на миг перестал жевать, внимательно взглянул через стол на перепуганное лицо Оба, покачал головой – и придвинул к себе мокеку.
Через четверть часа все тарелки опустели. Шанго издал малоприличный, но благодушный звук, вытер жёлтые от пальмового масла губы, блаженно откинулся на стену.
– Дьявол, детка… Я тебя люблю! Ну кто ещё может приготовить такое? Эти грингос должны на руках тебя носить! Почему твоё заведение ещё не в путеводителях?
– Мало места, мало красоты… – пожала плечами Оба. – Туристам надо, чтобы было красиво. И никакой галеры[60] на улицах. И так чудо, что дона Лаура привезла этих…
– Им теперь будет что рассказать дома, – заметил Шанго. – Никого ведь не обчистили? Не отобрали телефоны? Я просил ребят, чтобы промышляли сегодня подальше…
– Так это ты устроил? Спасибо.
Шанго снова улыбнулся. Его чёрные, блестящие, широко расставленные глаза безотрывно смотрели на Оба. О, как она знала этот взгляд, от которого у неё кружилась голова!
«Держись! – приказала себе Оба, стискивая руки под скомканным полотенцем. – Держись! Он больше не твой. И никогда не был твоим, запомни это, наконец!»
– Уже ночь. – Голос преступно дрогнул, и Оба чуть не застонала от собственного бессилия. Собравшись с духом, закончила, – Тебе пора. Пока доедешь до Бротаса…
– Я останусь, – решил он, не открывая глаз. Оба помолчала минуту. Встала и сунула ноги в шлёпанцы. Шанго сонно, без капли удивления взглянул на неё.
– Куда?..
– Пойду к Дорминье, у неё свободная комната.
– ?..
– Я помню, что это твой дом. Я не могу просить тебя уйти. Могу только уйти сама.
– Детка, ты в своём уме? – недовольно спросил Шанго. – Куда ты собралась на ночь глядя? И не смей меня оскорблять! Я когда-нибудь гнал тебя отсюда? Здесь всё твоё! И всегда останется твоим!
– Спасибо тебе.
– Ну и какого тогда чёрта?.. – Он широко зевнул, потянулся так, что хрустнули кости, и встал, чудом не опрокинув стол. – Хватит болтовни. Иди ко мне, Обинья!
Оба осталась сидеть с закрытыми глазами. Когда тяжёлые, горячие руки Шанго легли ей на плечи, она сдавленно попросила:
– Не делай этого.
– Почему? – искренне удивился он.
– Перестань. Ступай прочь. Не заставляй меня…
– Не заставлять – что?..
– Я могу ударить тебя.
Он лишь рассмеялся в ответ. Оба молча встала. Чувствуя, как вся её сила собирается внутри, под сердцем, в тяжёлый кулак, повернулась к Шанго.
– Детка, зачем же так? – лениво, без капли испуга спросил он. – Я люблю тебя.
«И ведь он не врёт,» – ошеломлённо подумала Оба.
Вслух же сказала: