Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 17)
Дона Нана взяла со стола свечу и принялась капать фиолетовым воском себе в ладонь. Воск был горячим, женщина морщилась, но терпеливо ждала. Набрав полную пригоршню, она вернула свечу на место, покачала воск в ладони, дожидаясь, пока он слегка загустеет. Поднеся руку к губам, нараспев проговорила заклинания. И, подойдя к столу, плотной фиолетовой массой запечатала неистовые, жгучие глаза Шанго. За окном ударила молния, распоров сверху донизу дымные тучи, но Нана даже не повернула головы.
– Вот так, мой дорогой мальчик, – спокойно сказала она. Потушила свечи, забрала с дивана молоток и, не оглядываясь, вышла из комнаты, в которой теперь пахло гарью и отчаянием.
– Эй, детка! Ошу-ун! Я дома!
Никто не отозвался. Квартира была пуста. За открытым настежь окном шелестел дождь, с подоконника капало на пол. Шанго захлопнул за собой дверь, стянул мокрую майку, бросил её в угол. Ещё раз позвал: «Ошун!», но ответа не было.
Шанго зашёл в кухню. Увидев две пустые чашки из-под кофе, полбутылки кашасы и окурки «Bacana» в блюдце, недовольно нахмурился. Заглянул в ванную, прошёлся по комнатам. Заметив развороченную постель, нахмурился ещё больше. Недоумённо воззрился на опон, забытую на простыне. На подносе ещё видны были следы тапиоковой муки, от сырости собравшиеся комочками. На столе лежал мобильный телефон Ошун. Шанго взял маленькую «нокию» в руки и увидел, что она разряжена.
Квартира выглядела так, словно Ошун выбежала на минутку в магазин. Но что-то тревожно скребло Шанго изнутри, с каждым мигом царапаясь всё больней. Наконец, он понял, в чём дело: он не чувствовал запаха жены. Того свежего запаха речной воды и влажных цветов, который всегда шлейфом тянулся за Ошун и надолго оставался там, где она жила. Сейчас запаха не было и в помине.
Встревожившись, Шанго вышел на балкон. Увидел соседку, развешивающую на соседнем балконе бельё.
– Привет, София! Не видала моей потаскухи?
– Явился, наконец? – буркнула София, расправляя цветастую наволочку. – Жрать захотел, или совесть проснулась?
– Да ла-адно тебе… Где Ошун?
– Не знаю. У тебя надо спросить!
– К ней кто-то приходил?
– Да говорят тебе, не знаю! Я же работаю! А Ошун не видела со среды!
– Серьёзно? – нахмурился Шанго. – Уже четыре дня? Она ничего тебе не говорила?
– Ни словечка! – мстительно сообщила София. – Смотри, Ошунинья ведь может и не вернуться! Ей тут уже всё рассказали, всё-всё, можешь мне поверить! Позвони в Ильеус её матери! Думаю, Ошун там и окажется!
– Фигня, – отмахнулся Шанго. Но вернувшись в квартиру, сразу же вытащил телефон.
– Эшу, где моя Ошун? Как это «делает, что хочет»?.. Что значит: «где тебя носит»?! Я в Баие! Да, приехал только что! И мне нужна Ошун! Найди мне её, малыш, и… Что-о?! Ну, попадись мне только!..
Шанго в сердцах швырнул телефон на постель… и в этот миг горячая боль плетью хлестнула его по глазам. Шанго почувствовал, что ослеп. От страха вспотела спина. Он невольно ухватился за спинку кровати, не понимая, что происходит. «Жара не смертельная… Ничего не пил… Что за?..»
Но боль схлынула так же внезапно, как и подступила. Жгучая темнота в глазах растаяла. Постепенно вернулось зрение. Шанго судорожно перевёл дыхание. Потёр веки. Встал. Подошёл к зеркалу. Озадаченно спросил у своего отражения:
– Какого чёрта?..
Ответить самому себе Шанго было нечего.
Оба открыла глаза – и сразу поняла, что день будет особенным. Раннее солнце наотмашь било в открытое окно, играя радугой в каплях ночного дождя на подоконнике. Висящая на стене напротив картина младшей сестрёнки – «Оба, спустившаяся на макумбу» – полыхала карминными, терракотовыми и розовыми красками. Полюбовавшись на саму себя, Оба в который раз грустно признала, что оригиналу до портрета далеко. Из зеркала на неё сонно взглянула чёрная толстуха с помятым лицом и усталыми глазами. Встрёпанные со сна кудри буйной львиной гривой стояли над головой. Оба решительно прихватила их гребнем, натянула платье и отправилась в кухню.
Там, как обычно, всё было на своих местах. Сияли медные, отчищенные до огненного блеска сковороды. Бастионами высились сверкающие кастрюли. Отдраенная решётка большого гриля рассыпала искры по стене. Светилась арктической белизной плита, и серебристо поблёскивала огромная, чуть не с ванну размером, раковина. Идеальный порядок нарушал только сонный Эшу, который сидел на подоконнике и сердито зевал.
– Где кофе, женщина? – не поздоровавшись, спросил он.
– Что ты здесь делаешь, малыш? – удивилась Оба, включая плиту и вынимая пакет с кофейными зёрнами. – Что-то натворил? Дона Жанаина выставила из дома? Могу ей позвонить, если хочешь…
– Детка, ну за кого ты меня принимаешь? Что я такого могу сделать? – поморщился Эшу. – Матери нет: она в Рио и не скоро вернётся… Кофе будет?
Оба рассмеялась. Задумалась. Продолжая размышлять о чём-то, обжарила кофейные зёрна в сковороде, смолола их вручную в старинной серебряной кофемолке, и вскоре сказочный запах поплыл по кухне.
– Акараже вчерашние, малыш, но если хочешь…
– Плевать! Давай сюда! Все! – Эшу выхватил у Оба тарелку с пирожками. – Дай кофе… ум-м-м… шпашибо… Никто! Никто, кроме тебя, моя богиня! Ещё одно такое акараже – и я на тебе женюсь! Два мужа – это же лучше, чем один?
Оба улыбнулась. Когда хвалили её стряпню, у неё всегда поднималось настроение. А сегодняшний день и так обещал быть чудесным. Во-первых, ей наконец-то починили плевавшийся кипятком старый бойлер. Во-вторых, накануне позвонила дона Лаура из «Бенту» и зарезервировала кафе на целый вечер для группы американских туристов. В-третьих… Оба вздохнула. Подумала о том, что насчёт этого «третьего» ещё неизвестно – счастливое оно или нет.
Эшу почувствовал смену её настроения. Поставил недопитую кружку с кофе на подоконник. Подошёл и решительно обнял Оба за обширную талию.
– Что такое? Оба? Любовь моя? Кто посмел обидеть такую красотку? Кому надоело жить на свете? Кто хочет иметь дело со мной?
– Не валяй дурака! – фыркнула, невольно рассмеявшись, Оба. – Поел – убирайся из кухни! Впрочем, нет… Раз уж ты здесь – поедешь со мной на рынок.
– НЕ-Е-ЕТ!!! – взвыл Эшу.
– Да! – Оба бросила ему ключи от машины. – Иди – заводись! И не вздумай сбежать! Мне что – самой таскать корзины по всему Модело? К тому же мне нужна черепаха, а она тяжеленная!
– Что? – Эшу изменился в лице. – Шанго?.. Ты… Дьявол, детка! Ты ждёшь сегодня Шанго?!
– Не твоё дело! – Оба, наконец, рассердилась всерьёз. – Иди заводись!
Казалось, Эшу вот-вот швырнёт ключи на пол. Но он сдержался и молча вышел.
Они вернулись к полудню. Эшу, за всё утро не сказавший ни одного слова, принялся перетаскивать пахнущие морем корзины на кухню. Оба ушла переодеться. На ходу крикнула двум девушкам-мулаткам, отмывающим столы кафе после завтрака:
– Теа, Ясмина, у нас сегодня вечером полный автобус грингос, так что сейчас закрываемся! Идите отдыхать, а в девять вы обе будете мне нужны!
– Да, дона Оба! – весело пропищали те, – Вам помочь?
– Ну уж нет! Нечего путаться у меня под ногами! Марш на пляж!
Помощницы, хихикая, выбежали за дверь.
Поднявшись в кухню, Оба убедилась, что корзины с продуктами аккуратно поставлены на пол, а Эшу исчез. С облегчением вздохнув, она надела фартук и первым делом вытащила из корзины огромную живую черепаху. Жареная черепаха – то, что больше всего на свете любил Шанго. Её первый муж Шанго, который сегодня вечером непременно придёт к ней. Оба всегда знала заранее обо всех его визитах. И от счастья пополам с безутешной горечью саднило сердце.
Работа на кухне закипела. Мылись в лимонной воде моллюски, чистилась гора рыбы, жарились огромные розовые креветки, поблёскивали в тазу сизым, холодным блеском мидии. Пятикилограммовый пакет тапиоковой муки был вскрыт, и на гигантской сковороде жарились блинчики. Огромная бутыль дэндэ[54] гордо высилась на столе, солнце било сквозь окно прямо в неё, и жёлтый блеск пятном ложился на плиты пола. На плите дымились сразу три кастрюли – с козиду[55], сарапателом[56] и гордостью Оба – мокекой[57] из моллюсков. На другой плите тушилась черепаха, распространяя по всему дому острый запах моря и специй. В духовке доходили банановые болиньос[58]. Воодушевлённая Оба была готова накормить всех голодных туристов города Баии! Готовка всегда успокаивала её, придавала уверенности и поднимала настроение.
Но именно сегодня, как назло, неудачи сыпались одна за другой. К возмущению Оба, добрая половина моллюсков оказалась протухшей – а ведь она так тщательно отбирала их, и продавец был давно знакомый, проверенный! Потом вырвался из рук огромный пакет с мукой! Желтоватая пыль осыпала всю кухню, осев в кастрюлю с бульоном и безнадёжно испортив его. Духовка невероятным образом оказалась включённой на триста градусов вместо положенных ста восьмидесяти, и, не спохватись вовремя Оба, её чудесные болиньос превратились бы в угольки! Наконец, сломалось лезвие любимого ножа! Когда же пачка соли не с того ни с сего решила свести счёты с жизнью и ухнула с полки прямиком в кипящую мокеку, Оба не выдержала и завопила:
– Эшу! Паршивец! Прекрати немедленно!
В ответ – тишина. Оба вывернула в раковину испорченную мокеку и, похожая в клубах пара на восставшую из ада фурию, с размаху грохнула об стол кастрюлей.