Анастасия Дробина – Жёны Шанго (страница 16)
Её послушались: о киломбу в лесу слышали все. Всем хотелось избавиться от боли и мучений. Все хотели быть свободными. И в эту ночь, впервые за много лет, над плантацией грянули барабаны макумбы! И ориша спустились к своим детям: неистовый Шанго в красно-белых одеждах, смеющаяся Ошун, суровый воин Огун и охотник Ошосси, и воинственный крик Йанса заставил трепетать проснувшихся надсмотрщиков. И слабым отзвуком отозвались им из леса барабаны киломбу. Не было чёрного человека, который не знал бы языка нгома[53]: и йоруба, и эго, и хауса пользовались им, передавая новости через леса и саванны.
Мулаты-надсмотрщики, разумеется, понимали, что происходит в негритянских хижинах по ночам. Но они смотрели на макумбу сквозь пальцы, отлично зная: на фазендах, где чёрных людей в пять-шесть раз больше, чем белых, следует быть осторожными и не перегибать палки. Серьёзную опасность представлял лишь Фелипе, всецело преданный хозяину. Но порошка фагара у Алайя хватило и на него.
Барабаны из хижин взывали к джунглям каждую неделю – и киломбу отвечала. Нгома говорили о том, что Мбасу помнил и жену, и сына, и оставленных на плантации друзей. Он просил повременить. Он хотел освободить рабов не только фазенды Дос-Палмас. Его воины были наготове, в киломбу насчитывалось больше двух сотен молодых мужчин, которые горели жаждой отомстить и рвались в бой. Но Мбасу недаром был вождём. Он ждал. Ждал времени дождей, когда вздувшиеся реки отрежут сразу несколько фазенд от побережья. Когда война, которую белые ведут друг с другом, будет занимать их гораздо более, чем беглые рабы в глубине джунглей.
Однажды Мбасу неожиданно пришёл сам. Пришёл прямо на фазенду, забыв о страшной опасности, и Алайя до сих пор помнила ночь, которую подарила им Ошун – ночь, полную лунного света и шорохов, сонного писка птиц, шелеста листьев, пряного запаха цветов. Сильные, горячие руки Мбасу сжимали её тело, и дыхание его обжигало кожу, и от радости хотелось кричать и плакать. Рабыня Меча умерла в ту ночь, и принцесса Алайя воскресла, родившись заново, как Ошун из жёлтого речного потока. Как ей хотелось тогда уйти вместе с мужем в сырую глубину джунглей, остаться с ним там, где отвратительные белые руки никогда больше не прикоснутся к ней… Алайя знала: стоит ей лишь только попросить Мбасу… Но она была дочерью своего отца, и великие оони йоруба, народа Ифе, смотрели на неё глазами солнца и луны, и сама Ошун не ждала от неё женской слабости. И Алайя заперла свои мысли и желания. И не заплакала, прощаясь с мужем в предутренней мгле. Она понимала: слишком много людей дорого заплатят за её беспечность. Слишком многие навсегда останутся в цепях, умрут под плетьми на палящем солнце, а дети их будут сражаться за протухшие объедки с хозяйскими собаками, а если не погибнут от голода и болезней – станут рабами. Она, Алайя из священного рода Одудуа, не должна допустить этого. Она дала клятву своей Ошун: выдержать всё и дать своим людям свободу и достоинство. Даже тем из них, кто родился в неволе и не смог узнать, что значат эти слова. Она воззвала к Ошун, и та услышала её. И муж Ошун, Шанго, великий и неистовый вождь, владыка молний, должен был помогать Мбасу.
И вот теперь всё пропало. Алайя не знала, что было тому причиной. Почему хозяин проснулся и пришёл на макумбу – хотя должен был спать всю ночь до рассвета? Она ведь столько раз усыпляла его прежде… Но он проснулся – и Алайя не знала почему. Может быть, его слабый, лживый, трусливый Христос наконец-то собрался с силами и понял, что истинный воин должен сражаться, а истинный бог – помогать тем, кто доверил ему свою жизнь? Может быть, она сама второпях спутала порошки? Может, вино оказалось недостаточно крепким?..
И вот теперь Алайя корчится на полу, спутанная ремнями. Губы её разбиты, горит раненое плечо, а её сын, её Зумби, тот, кого с рождения посвятили Шанго, тот, в ком жила ори повелителей Иле-Ифе… Зумби умрёт завтра, как раб, умрёт у неё на глазах. Её мальчик, принц Иле-Ифе, с её глазами и непреклонным духом Мбасу. И Ошун не захочет помочь, потому что она не получила всего, что ей причиталось. Макумба была прервана, дочери ориша завтра будут мучиться на столбах. Некому будет зажечь травы и сделать Ошун подношения. Никто не разбросает каури, чтобы узнать будущее. И будущего не станет тоже. Завтра солнце погаснет для Алайя и маленького принца Иле-Ифе. Алайя знала, что нужно сделать для того, чтобы утром её нашли мёртвой. Но Зумби – ребёнок, он ещё не может воззвать к эгунам! Она не оставит его здесь одного… нет!
Отчаяние придало Алайя сил. Она огляделась. Вокруг не было ничего, что она могла бы предложить в дар Ошун, не оскорбив её. Сырые стены в потёках влаги, липкий земляной пол, тростниковые стебли, собственная кровь… Всё это не годилось. Алайя крепко зажмурилась, не позволив себе плакать. Жена Мбасу не должна рыдать, не убедившись, что сделано всё возможное. Она не может отчаиваться, даже когда нет надежды. Алайя судорожно втянула в себя влажный, тёплый воздух. Подождала, когда чуть стихнет боль в сломанных рёбрах. И запела: сперва тихо, а потом всё громче. Запела молитву к Эшу, прося его открыть врата, и к Ошун, умоляя о помощи.
По сараю пробежал сквозняк, и Алайя тотчас умолкла. Это был Эшу, на которого ни в коем случае нельзя было смотреть: особенно сейчас, когда он стоял у неё за спиной. Она ощущала покрывшейся мурашками кожей горячее дыхание ориша. Затем Эшу рассмеялся: коротко и низко. Алайя не могла поднять рук в ритуальном благодарственном жесте и сделала то, что советовали в этом случае Матери: открыла своё ори, вообразила себя – сильную, свободную, здоровую, – на берегу жёлтой реки Ошун в земле Ифе. В своём ори люди делают то, что им угодно, и ориша видят это. Увидел и Эшу. И, хохотнув напоследок ещё раз, ушёл.
А следом за ним спустилась Ошун. Ещё не открыв глаз, Алайя услышала её весёлый смех и перезвон браслетов, и от радости чуть не остановилось дыхание: она всё-таки пришла! Она здесь, её прекрасная и весёлая Ошун! Алайя улыбнулась потрескавшимися губами. Прошептала:
– Оро ейе, Ошун! Прости меня… У меня нет для тебя тыквы, нет цветов, нет бананов… Нет золотистой каши… Нет даже каури! Я не успела ничем угостить тебя, но ты… ты всё равно здесь! Я не страшусь умереть, но мой сын! Мой сын, мой Зумби!..
Ошун склонила над ней прекрасное лицо, и звонкий голос ориша вошёл в сердце Алайя:
– Дочь моя, не тревожься ни о чём! Я знаю твою жертву и ценю её. Ты будешь жить. Твой сын будет жить. Твой муж останется невредим. Это обещаю тебе я – Ошун, исток жёлтой реки в царстве Иле-Ифе, я – сияние и свет, я – игра солнца на тёплой воде!
Сияющие глаза ориша приблизились к лицу Алайя. Золотистое тепло заполнило её ори. Алайя слабо, благодарно вздохнула – и лишилась чувств.
– Благодарю вас, Мария, вы прекрасно справились. Это именно то, что мне было нужно. Поезжайте домой, отдохните. Сегодня вы мне больше не нужны.
Секретарша улыбнулась и вышла. На столе доны Каррейра остался лежать большой свёрток из коричневой упаковочной бумаги.
Спустя полчаса Нана Буруку вернулась к себе домой в Рио-Вермельо. Сумочку и папку с документами она оставила в машине: руки женщины были заняты свёртком. Осторожно положив его на столик в прихожей, дона Нана сбросила туфли, скрылась в ванной, оттуда крикнула прислуге, что та может быть свободна на целый вечер, дождалась хлопка входной двери – и вышла из ванной босиком, переодетая в свободное бело-лиловое платье.
Через несколько минут на полированном столе в спальне стояли два десятка свечей, и от яычков пламени по потолку прыгали тени. Одним взмахом ножа дона Нана рассекла бечёвку, спутывающую свёрток, и та соскользнула на пол. Следом шуршащим комком отправилась бумага. На столе оказались две керамические статуэтки – Шанго, поднимающий свои мачете, и Ошосси с луком, опущенным вниз. Отойдя на два шага и сощурив глаза, дона Нана оценивающе посмотрела на статуэтки.
– Да… Ты действительно талантлива, моя Эвинья. Это надо признать, – задумчиво проговорила она. – Кто бы мог подумать… Столько сил вложить в обычные «чудеса»! Расточительно, девочка, весьма расточительно… и неосмотрительно. Что ж – тем лучше. Право, Эва, стоило бы тебе поменьше любить твоих братьев! Уж кто-кто, а эти двое ни капли того не заслуживают.
Керамический Шанго смотрел на неё со стола – в упор, мрачно и яростно, словно понимая, для чего он оказался здесь. Дона Нана вышла в кухню – и тут же вернулась с тяжёлым металлическим молотком для отбивания мяса. Язычки свечей, дёрнутые сквозняком, затрепетали, грозя погаснуть, и по лицу Шанго заметались рыжие сполохи. Дона Нана медленно переложила молоток в правую руку и шагнула к столу.
Дважды она поднимала молоток – и дважды опускала его под упорным, бешеным взглядом Хозяина молний. Наконец, выругавшись, Нана Буруку швырнула своё орудие на диван.
– Эвинья, будь ты проклята… Ты дала ему свою аше! Нельзя же так, девочка моя! – пробормотала она сквозь зубы. – Это всего лишь глина, как же можно… Сумасшедшие люди эти художники! Впрочем… – Дона Нана на миг прикрыла глаза, и по лицу её скользнула жёсткая улыбка.
– Впрочем, можно и без крайностей. Слишком много окажется хлопот. Не хватало ещё, чтобы Огун потом взялся мстить. А если ещё и Жанаина разойдётся!.. Да, пожалуй, это всё пока ни к чему. Обойдёмся малым.