Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 46)

Ироко повернулся к Оба всем телом.

– Что ты такое говоришь, дочь мо… девочка? – с запинкой спросил он. – Ты даже не знала, что я есть на свете! Нана позаботилась об этом – и она была права!

– Я знаю… Да. Это правда. – Оба прерывисто вздохнула, скомкав в пальцах передник. – Но так уж получилось, что у меня проросло ожерелье из семян гамелейры. Оно пролежало у меня на чердаке много лет – и ожило от зимних дождей. Я не знала, что делать с этими ростками, но они уже стали живыми… и не выбрасывать же было! Я просто посадила их. И раздала деревца по всему Бротасу, и люди вскоре поняли, что эти гамелейры творят чудеса. То дерево, что растёт рядом с моим рестораном, уже всё увешано подношениями. И то, о чём его просят, сбывается!

– Моё ожерелье? – Ироко не сводил с неё глаз. – Как оно оказалось у тебя?

– Я взяла его из сейфа матери четырнадцать лет назад. Взяла случайно, дон Ироко: я знать не знала, чьё оно! Но бабушка всегда говорила, что надо слушать свои сны, и…

– Так, выходит, снова дона Энграсия?.. – Ироко усмехнулся, покачал головой. – Она и мне не давала спокойно спать. Она приходила ко мне раз за разом… и в конце концов я ушёл из тюрьмы. И пошёл сюда, на ферму… потому что больше мне было некуда идти. И сразу понял, что это ловушка. Нана убивала меня в Бротасе – а здесь вокруг дома кружила Ийами, и я ничего не мог сделать.

– Вы и не хотели! – сердито вмешался Обалу. – Вся моя аше уходила как в песок! И аше дона Осаина – тоже! Вы даже не пытались удержать её в себе! Как знать, если бы не вы, – может, я бы вовремя вернулся в Бротас и сумел исправить то, что сделал!

– Я понимаю, парень. Но это не моя вина. Когда я понял, чего добивается Нана, уже было поздно. Я не мог и с места двинуться. От моей силы оставалась ровно одна шестнадцатая часть. И рано или поздно Нана сумела бы и её уничтожить. Она всё рассчитала правильно. Но предположить, что Йанса очертя голову кинется сюда и смешает все её планы, – а вдогонку за Йанса и все вы! – Нана, конечно, не могла. Йанса – хозяйка эгунов, она одна могла справиться с Ийами Ошоронга. Если бы она не ждала ребёнка… Клянусь, мне очень жаль, Охотник.

Ошосси ничего не ответил, но губы его плотно сжались. Сидящий рядом Огун слегка похлопал его по спине. Повернувшись к неподвижной фигуре на крыльце, спросил:

– За что Нана так ненавидит вас, дон Ироко? Если то, что вы нам рассказали, – правда, то вы ни в чём не виноваты перед ней. Все мы по молодости ведём себя как дураки, навязываясь девушкам, которым на нас плевать… Что ж, это жизнь. Но ведь было что-то ещё, дон Ироко? Было? Обалу на два года моложе Оба. Он ваш сын, этого уже не скроешь. Стало быть, вы ещё раз виделись с Нана? И это случилось… дайте сообразить… в тот самый год, когда в Карандиру случился бунт заключённых!

На веранде воцарилось молчание. Эва боялась шевельнуться. Обалу рядом с ней превратился в статую. На лице Оба остались, казалось, одни широко раскрытые глаза.

– Если позволите, я могу рассказать об этом.

Негромкий, мягкий голос прозвучал с порога и в гнетущей тишине показался громом небесным. Эва обернулась, чуть не сбросив со стола пустую чашку. Её брат Ошумарэ стоял в дверях в своей обычной белой, слегка измятой майке и парусиновых шортах, босиком, со слегка взъерошенной со сна головой. Поймав испуганный взгляд сестры, он улыбнулся ей.

– Ошумарэ, сын Ошала? – сдержанно спросил Ироко. – Ты спас нас всех.

– Моё почтение, дон Ироко, – отозвался Марэ. – Простите, что прибыл вчера так поздно. Ещё минута-другая – и даже я не смог бы ничего сделать. Но как быть, если родной брат лжёт тебе? И не почувствуй я, в каком состоянии его аше и аше сестры, никакого спасения бы не было.

– Неправда, – чуть слышно возразил Обалу. – Я никогда тебе не…

– Я с тобой после поговорю, – пообещал Марэ. В его голосе не было ни угрозы, ни упрёка, но Обалу молча опустил голову.

– Дон Ироко, мы не имеем никакого права допрашивать вас. Но так получилось, что мне известна ваша история. И я спрашиваю: хотите ли вы, чтобы я рассказал её? Здесь, в вашем присутствии и с вашего позволения? Вы вправе отказаться – и тогда ни слова больше не будет сказано. Ни сейчас, ни после. Я даю вам в этом слово.

Ироко медленно повернулся. Его некрасивое, изрезанное морщинами лицо выражало не то насмешку, не то сожаление. Встретившись глазами с Эвой, он неожиданно улыбнулся ей.

– Мне нечего терять, парень, – спокойно сказал он Марэ. – Но складно говорить я никогда не умел. Так что валяй ты.

– Благодарю. Вы можете прервать меня, как только мои слова перестанут вам нравиться. – Марэ оседлал плетёный стул, обвёл притихшую компанию взглядом. – Итак, за изнасилование, которого не было, вы, дон Ироко, получили по суду шесть лет. И отсидели в тюрьме два года. И не собирались сидеть ещё четыре, и вас можно понять. Карандиру была адом – да ещё забитым сверх всякой меры. Недаром её взорвали после той бойни: такого места не должно быть на земле. Вы с друзьями собирались бежать вчетвером и лаз из камеры рыли по очереди почти полгода. А потом подвернулся удобный случай поднять шум: тюремный футбольный матч. Спровоцировать потасовку после него было сущим пустяком. Полтора десятка охранников на две тысячи заключённых в переполненной тюрьме – ну что хорошего могло из этого получиться? Вы рассчитывали смыться, когда вся тюрьма будет охвачена дракой. И так и случилось бы, если б начальник Карандиру, запаниковав, не вызвал военную полицию. Вы не были виноваты в том, что там началось. Да, Огун, не смотри на меня так! Этого никак нельзя было предвидеть! Вы, дон Ироко, не могли видеть того, как спецназ входил в камеры и в упор, в лицо и в затылок расстреливал безоружных людей. Вы в это время уходили через прокопанный лаз. Вам это было легко, как корням легко в земле. Но трое ваших друзей, которые должны были бежать с вами, не смогли прорваться и остались там, в Карандиру. И погибли.

Эва осторожно посмотрела на Ироко. Тот сидел, полузакрыв глаза, не шевелясь.

– Вам было двадцать два года, дон Ироко. Вы сидели в тюрьме за то, чего не совершали, из-за женщины, которую любили. И, оказавшись на свободе, не раздумывали долго. Вы вернулись в Баию. И нашли в Рио-Вермельо Нана Буруку, мою мать. Она ещё жила тогда в доме замужней сестры – в том самом доме, от которого вас забрала полиция два года назад. Вы знать не знали, что у вас растёт дочь по имени Оба. Вы не знали, что Нана опутывает мужа сестры, что она уже бывает у него в постели. Вы всё ещё любили эту женщину. Я уверен, у вас даже не было никакого плана: вы просто хотели её увидеть. Возможно, спросить, почему она так обошлась с вами и сожалеет ли об этом. Но… моя мать никогда ни о чём не сожалеет. Дом был пуст. Кричать Нана никогда бы не стала. – На мгновение Марэ умолк. – И вы… Вы провели с ней в этом доме полчаса. А потом ушли.

– Говори правду, парень, – не открывая глаз, приказал Ироко. Лицо его сделалось серым, как кора гамелейры. «Может, приступ? – забеспокоилась Эва. – В доме даже сердечных капель, кажется, нет…»

– Дон Ироко, вы уверены? – Марэ явно подумал о том же.

– Ну, ты же начал? Так продолжай!

– Что ж… – глухо сказал Марэ, глядя в зелёный, просвеченный солнцем сад. – С вашего разрешения. Вы взяли Нана силой, дон Ироко. На полу в пустом доме. На этот раз по-настоящему и очень жестоко. Два года в Карандиру не прошли для вас даром: вы научились там тому, чему людям вовсе не нужно учиться. Вы избили её в кровь. Ударили ножом. Думаю, убили бы, если бы наверху не расплакалась маленькая Оба. Вы не хотели насилия и шли к Нана вовсе не с тем… я в этом почти уверен. Но я знаю, до чего моя мать может довести человека одними своими словами. Все, кто сейчас сидит здесь, знают это.

Потом вы разбили телефон, чтобы Нана не вздумала снова позвонить в полицию. И, уходя, прокляли её. Проклятие ориша Ироко очень сильно и живёт долго. Нана могла бы сильно пострадать. Но проклятие ударило не в неё. А в ребёнка, который зародился в ней несколько мгновений назад. Вашего с ней ребёнка, который родился инвалидом из-за проклятия своего отца. Вы не могли этого предвидеть, дон Ироко. Я уверен, вы не хотели этого. И… мне очень жаль. Впрочем, Нана сумела использовать даже это: узнав, что она беременна, Ошала наконец-то согласился расстаться со своей женой. И Жанаина, забрав своих сыновей, ушла из дома на Рио-Вермельо. А Нана осталась там хозяйкой.

– Обалу?.. – прошептала Эва. Ей сразу же вспомнился шрам под левой грудью матери, похожий на тонкую шерстяную нитку. Мать говорила, что в молодости, купаясь в море, поцарапалась о подводный камень. Стало быть, это был след от ножа Ироко. Парня, который два года мечтал о молодой Нана в стенах самой страшной тюрьмы страны.

– Я?.. – растерянно повторил Обалу.

– Нана отказалась от ребёнка сразу же, как только увидела его, – тихо продолжил Марэ. – Все были уверены, что это сын Ошала. Ни одна живая душа не знала о том, что случилось. Не знала даже Жанаина. Она просто забрала больного малыша из роддома и воспитывала как своего сына. Лечила его, учила, делала так, чтобы ему полегче было жить на свете. Только благодаря ей Обалу выжил. Выжил, несмотря на самое страшное проклятье… – Марэ помолчал, взял со стола чью-то кружку с давно остывшим кофе, сделал несколько больших, жадных глотков, и Эва заметила, как дрожат его руки.