Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 45)

– К счастью, нет, мама, – вполголоса возразила Эва. Нана Буруку подняла на неё взгляд – и тихо рассмеялась.

– Эвинья, девочка моя, да ты ведь больше всех похожа на меня! Даже больше, чем Обалуайе! Забавно, правда?

– Должно быть, – без улыбки согласилась Эва. – Но мне бы хотелось узнать, почему Ироко оказался отцом Обалу – если ты в то время была любов… женщиной моего отца? Обалу на два года моложе Оба! Ироко был в тюрьме! Как это вышло?

– Тебе хочется знать, Эвинья? – подняла мать брови. – Что ж, пусть Ироко сам расскажет об этом и тебе, и собственным детям. Если ему не будет стыдно, конечно. Впрочем, раз уж у него хватило совести вернуться сюда, то… Кстати, мама! Как тебе удалось это устроить? Как – и зачем? Ведь эта старая история давным-давно поросла мхом! Ироко было хорошо в тюрьме: там был его дом! Он тридцать лет превосходно обходился без семьи! Для чего ты вытащила его оттуда? Почему даже с того света ты приходишь лишь для того, чтобы изгадить мне жизнь? По-твоему, этого больше некому сделать?

Ответа не было. Эва повернулась к креслу-качалке – но оно уже опустело, и тень его скользила по залитой солнцем стене. Эва обернулась к матери – но на крыльце тоже больше никого не было.

Птицы как сумасшедшие носились возле поилки у окна, в которую кто-то успел налить сахарной воды. Серебристо-синие колибри (их гнёзда во множестве прятались между побегами пальм) отгоняли от поилки «сахарных птичек» – крошечных зеленоватых созданий, похожих на юрких налётчиков в чёрных масках. Воды хватило бы на то, чтобы напоить несколько стай, но колибри с фермы ревниво относились к своему добру и, храбро пища, оттесняли чужаков на питангейры. Не проснуться от поднятого ими щебета было невозможно, и Эва открыла глаза.

Она лежала на огромной кровати бабушки под индейским покрывалом, сотканным из цветных полосок ткани. Окно было распахнуто настежь, на подоконнике блестел налёт росы. Эва встала, оправила смятое платье, тщетно пытаясь вспомнить, кто из братьев принёс её сюда. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла из спальни и прикрыла за собой дверь.

На кухне звенела посуда, исходил паром кофейник. Шипело масло в сковороде: Оба жарила кассаву[104]. Рядом булькала мунгунза[105]. На столе остывала огромная кастрюля готовых акараже. Из духовки тянуло ванильным ароматом чего-то сладкого. Увидев это кулинарное великолепие, Эва сразу же поняла: сестра совершенно распсиховалась. Только готовка еды в немыслимых количествах могла отвлечь Оба от тяжёлых мыслей.

– Откуда продукты? – спросила Эва, проходя на кухню и наливая себе кофе.

– Эшу с утра ездил в Санту-Амару. – Оба яростно двигала ложкой в кастрюле с канжикой[106]. – И опять куда-то смылся, бандит! Ты не знаешь, случайно, чего он натворил? Чтобы Эшу убегал из дома, когда ты – здесь?!

Эва только вздохнула. Отхлебнула горячего, крепкого, сладкого кофе… и вдруг разом вспомнила и свой сон, и всё, что случилось вчера.

– Обинья, где твой… Где дон Ироко?

– Здесь, – не поворачиваясь к ней, отозвалась сестра. – Разговаривает на веранде с твоими братьями. Я уже час собираюсь отнести им кофе… и боюсь. Ты можешь оказать мне услугу?

– Обинья! – Эва подошла к сестре, обняла её. – Ведь он – твой отец. С этим уже ничего не поделать.

– Да, я знаю… Конечно, – вымученно улыбнулась Оба. – Но… всё так неожиданно… Может, это ошибка?

– Оба! Вы с этим сеньором похожи, как два ореха!

– О господи… – шумно вздохнула сестра. – Ума не приложу, что мне теперь делать… а мужчин ведь всё равно надо кормить! Эвинья, ради бога, отнеси им кофе… и всё остальное! Я не могу, не могу, не могу!

Эва взглянула в огромные, испуганные, полные слёз глаза Оба – и поняла, что та действительно с места не двинется. И, вздохнув, вытащила из буфета огромный поднос.

Минуту спустя Эва, балансируя нагруженным подносом, медленно вышла на веранду. Мужские голоса смолкли при её появлении. Огун поднялся из-за стола и взял из рук сестры тяжёлую ношу. Шанго ухмыльнулся во весь рот и, не дожидаясь, пока поднос опустится на стол, прихватил с него огромной пятернёй сразу три акараже. Обалу, сидевший на старой тахте у стены, почти не заметный за широкими спинами старших братьев, не пошевелился. Эва поймала его взгляд – быстрый, настороженный. Едва встретившись глазами с сестрой, Обалу отвернулся к стене.

– Кофе и завтрак, парни. – Эва взглянула на ступеньки крыльца. Там с сигаретой во рту сидел Ироко. Солнце играло на его седых курчавых волосах. Эва обратила внимание на то, что ноги Ироко были аккуратно перевязаны, а рядом, прислонённый к перилам веранды, стоял самодельный костыль.

– Не вставайте, дон Ироко, я подам вам туда! – Эва положила на тарелку два акараже, кассаву, кусок запечённой рыбы, шлёпнула туда же ложку ватапы, налила в чашку кофе и пошла к крыльцу. Огромная чёрная рука осторожно приняла у неё еду.

– Спасибо, дочь моя. Это ты приготовила?

– Нет, наша Оба. Лучше неё не готовит никто!

Ироко молча улыбнулся. Погасив сигарету, сунул её за ухо и принялся за еду. Эва взяла ещё одну чашку с кофе, акараже и, сев рядом с Обалу, протянула ему и то и другое. Брат не глядя кивнул, принял чашку и, не сделав ни глотка, поставил её на пол.

Некоторое время мужчины молча и увлечённо жевали, то и дело испуская восхищённое мычание. Затем Шанго, проглотив последний кусок жареного маниока и залпом допив кофе, спросил:

– Значит, когда случился бунт в Карандиру, вы были там, дон Рокки? Вы видели это всё… своими глазами? Это в самом деле было так, как рассказывали? Кровь ручьями бежала по лестницам – и трупы в камерах вповалку? Людей расстреливали в затылок?

Ироко, помедлив, коротко, почти нехотя кивнул. Шанго ждал, подавшись вперёд, но Ироко сосредоточенно жевал пончик и больше ничего не сказал. И, услышав следующий вопрос, лишь усмехнулся.

– Это правда, что вы убили полковника Гимараеша? Я слышал об этом от многих людей, но…

– Может, заткнёшься, наконец? – вполголоса спросил Огун. – Дай человеку поесть. И не задавай идиотских вопросов.

Шанго угрожающе зарычал. Огун невозмутимо отвернулся.

– Полковник заслужил свою смерть, – спокойно выговорил он, глядя на суетящуюся в ветвях деревьев стаю аратинг. – Кто бы его ни убил – он совершил справедливый поступок. Бойня в Карандиру была целиком на совести Гимараеша. Убийства людей можно было избежать. Такого не случилось бы, если бы не военная полиция…

– Вот как, даже ты это признаёшь, полковник? – жёстко ухмыльнулся Шанго. – Ваши хорошо порезвились тогда в Карандиру, нечего сказать!

– Мои? – Огун не сводил взгляда с большого зелёного попугая, сдирающего клювом кору с ветки. – Брат, мне тогда было шесть лет!

Шанго грязно выругался – и осёкся, остановленный коротким взглядом Ироко. Помолчав, чуть смущённо спросил:

– Что вы намерены делать дальше, дон Рокки? Можем ли мы вам чем-то помочь? Вчера вы спасли нас всех…

– Вас спас не я, а Ошумарэ, – прихлёбывая из кружки кофе, возразил Ироко. – Если бы он не явился в последний момент и не подарил свою аше Йанса – Ийами растерзала бы сначала меня, а затем и вас. Ийами Ошоронга становится сильнее всех, когда напьётся крови беременной женщины и съест её дитя! Даже Шанго не может противостоять ей! Так что никаких благодарностей, сын Йеманжи. Кстати, что с Йанса? Девочка в порядке?

– Спит, – послышался сиплый голос, и на веранде появился зевающий Ошосси в незастёгнутых джинсах. В его взлохмаченных дредах были запутаны веточки и увядшие листья. – Спит со вчерашнего дня и ни разу за ночь даже не пошевелилась!

– Это правильно, – одобрил Ироко. Не сводя с него глаз, Ошосси прихватил с подноса кусок маниока, акараже и присел с едой на пол у стены.

– Что ж, парни, было приятно поговорить с вами. Но мне пора ехать. Автобус до Баии – через час. – Ироко осторожно поставил пустую чашку на ступеньку, попытался подняться – и, поморщившись от боли, опустился обратно.

– Но… дон Рокки, зачем вам уезжать? – осторожно спросил Шанго. – Вы ещё нездоровы! Куда вообще можно идти на таких ногах? Ваш отец вылечит вас в два счёта и…

– Малыш, мой отец проклял меня много лет назад.

– Но вы… Вы ведь всё же вернулись к нему, дон Рокки? – Шанго наморщил лоб. Неуверенно обернулся на сестру. Видно было, что он мучительно ищет слова – и не находит их. Эва лишь растерянно пожала плечами: она тоже не знала, что сказать.

– Раз уж вы всё равно здесь, то, может быть… Я имею в виду, что… Упаси меня бог лезть в ваши дела, дон Рокки, но тридцать лет – большой срок! Возможно, дон Осаин… и вы… Всегда же можно договориться! Отец есть отец, и всякое такое… Огун, в чём дело? Чего ты ржёшь?!

– И в мыслях не было, брат…

– Я пришёл сюда, малыш, потому что кто-то меня позвал, – медленно, растягивая слова, выговорил Ироко. Казалось, ничто на свете не интересует его больше возни попугаев в ветвях. – Кто-то дал жизнь шестнадцати семенам из ожерелья Ироко. Это был кто-то с моей кровью, моей аше, – иначе я не почувствовал бы зова. Я был уверен, что это отец: больше просто было некому. Но это оказался не он. И немудрено. Я не знаю, кому ещё…

– Это была я. Должно быть, я, дон… Ироко, – послышался вдруг дрожащий голос с порога, и Эва поняла, что Оба всё-таки собралась с духом. Она стояла в дверном проёме, нервно вытирая передником перепачканные в муке руки.