Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 44)

– Неправда, дочь моя, – ровно заметила дона Энграсия. – Уж один-то человек всегда был рядом с тобой.

– Этот пень Ироко, ты хочешь сказать? – Нана достала пачку сигарет, не спеша вынула одну, отбросила с лица волосы. На её аккуратно накрашенных губах играла странная улыбка. – Да, это верно. Не настолько Ироко был глуп, чтобы не почувствовать мою слабость в те дни… и добился в конце концов того, чего хотел, мерзавец! Мне, знаете ли, тогда было всё равно, кто меня обнимает, раз матери и сестре было не до меня!

– Ты не подпускала к себе ни меня, ни Жанаину, – отозвалась дона Энграсия.

– Ты права, – согласилась Нана, прикуривая длинную сигарету. – От вас потом было бы не отвязаться. А Ироко… Я дала ему то, чего он хотел, раз уж без этого было не обойтись, – и в тот же день уехала в Баию. Потому что повторить этот номер было бы выше моих сил!

– И после этого парень вовсе потерял голову, – вздохнула дона Энграсия. – Я не знала, что с ним делать: он не мог разговаривать, не хотел никого видеть, перестал помогать отцу, на целый день уходил в лес или лежал на циновке, отвернувшись к стене…

– Как трогательно! – пожала плечами Нана. Дона Энграсия, словно не услышав этого, продолжала:

– Осаин не трогал сына, просил и меня не вмешиваться. Он считал, что каждый мужчина рано или поздно проходит через такое, что должно протечь время… но именно в те дни его сердце стало сдавать. Как можно спокойно смотреть на то, как мучаются твои дети? Ироко молчал дни напролёт. Ийами кружила по дому, плача, бормоча, без конца спрашивая, где её ребёнок? К нам перестали приезжать женщины: они боялись Ийами! Несколько раз её привозили связанную из соседнего посёлка: она убегала туда через лес и бродила между домами, высматривая маленьких детей! В конце концов мы перестали её выпускать. И они с Ироко оказались запертыми в доме, откуда Ийами не могла выйти, а её брат – не хотел! И я не могу обвинять парня, нет, Нана, не могу! Когда ты день за днём проводишь в четырёх стенах, в сердце у тебя – чернота, хочется умереть, а рядом ходит безумная сестра и без конца спрашивает, где её малыш и кто его убил… кто угодно сорвётся, знаешь ли!

– Ты оправдываешь всех, кроме меня, – бесстрастным голосом заметила Нана. Сигаретный дым скрывал её лицо. – Занятно, не правда ли? У меня вообще была когда-нибудь мать?.. А Ироко никогда не умел держать себя в руках! Бросила женщина? – Бог ты мой! Дон Осаин был прав: со всеми это рано или поздно случается. Но сильные люди держат удар, принимают свою судьбу и идут дальше! А ваш бедный мальчик предпочёл запереться в доме и страдать! Достойное занятие для взрослого мужчины, нечего сказать! А нытьё Ийами мешало ему упиваться своим горем! Да и некомфортно находиться сутками в одном доме с сумасшедшей! И, когда Ийами в трёхсотый раз спросила у него, кто убил её ребёнка, Ироко сказал, что он утопил его лично, своими руками! Отпер дверь и вышвырнул сестру вон! И Ийами убежала! Мама! – Бросив сигарету, Нана повернулась к креслу-качалке. – Неужели ты и сейчас скажешь, что я была в этом виновата?

– Нет, дочь моя. Конечно же, нет. Но в ту ночь Ийами чуть не задушила беременную женщину: хорошо ещё, что муж и братья той несчастной были поблизости… – дона Энграсия подняла блестящее от слёз лицо. – Они убили нашу Ийами, прости Господь их души. Их тоже нельзя ни в чём винить. Их не обвинила даже полиция. Больше мы никогда не видели нашу девочку живой. Но у ручья с тех пор завелись белые цапли, а в деревнях стали пропадать дети. И вокруг фермы Ийами тоже бродила: я часто видела её на закате, какая она была ужасная, боже мой… Мы призывали ориша каждую неделю! Но даже бой атабаке ничего не может поделать с Ийами Ошоронга, когда она ищет своего ребёнка и хочет отомстить! Ироко не мог выйти за порог дома: мёртвая сестра караулила его повсюду! В конце концов сюда приехали мать Деспинья, мать Мария и мать Селеста, и Отец ориша Йанса – дон Мигел из Барракиньи, мой кум и друг. И мы воззвали к Йанса и принесли ей эбо: цыплят, перепелов и вино из жабутикабы, красное, как её аше. И Йанса спустилась к нам в ту ночь, и увела Ийами к себе, в царство эгунов. А на следующий день пропал Ироко.

– «Пропал»! – жёстко усмехнулась Нана. – Он уехал в Баию! И без труда нашёл меня: я жила тогда у сестры в Рио-Вермельо. Ироко явился прямо туда и… Эвинья, избавь меня от необходимости описывать всё, что там было. Включи любой сопливый сериал – и увидишь сцену во всей красе! Боже, боже, как же это всё было противно! Невыносимо, когда человек отказывается понимать слова и принимать реальность такой, какая она есть! Я, видите ли, должна была забыть о собственной жизни и устраивать его счастье! Мама! Эвинья! Вы можете мне ответить – почему? Почему я должна была это делать?! Назовите мне хоть одну причину! Хоть одну!

Дона Энграсия молча улыбнулась. Эва не могла сказать ни слова.

– Но, не скрою, я испугалась тогда. И кляла себя за то, что один раз, в лесу, уступила Ироко, показала слабость… и он тут же возомнил себя моим мужчиной! Я понимала: теперь мне от него не избавиться! День за днём я видела Ироко у дома. День за днём он ходил за мной по улицам Баии, ждал возле университета… Надо мной уже начинали смеяться! Жанаина, эта безголовая курица, впускала Ироко в дом: она, видите ли, его жалела, а на родную сестру ей было наплевать! И в конце концов я поняла: никто меня не спасёт, кроме меня самой. И однажды, когда Ироко опять крутился возле ограды дома (я видела его в окно), я разодрала на себе платье и бельё, проехалась по щеке и груди тёркой для овощей, перевернула пару стульев – и вызвала полицию! И, увидев меня в лохмотьях и крови, никто не усомнился в том, что чёрный парень из каатинги изнасиловал девушку-студентку из приличного дома!

– Ты обвинила Ироко… в изнасиловании? – прошептала Эва.

– Он не оставил мне выбора, – бесстрастно отозвалась мать. – Поверь мне, Эвинья, я сделала всё, что могла. Слов моих он не понимал. Он их даже не слышал. И всё равно кончил бы в тюрьме. И это было даже лучше для Ироко!

– Тюрьма Карандиру не могла быть лучше ни для кого, – ровно заметила дона Энграсия. – Оттуда не выходят людьми.

– Ироко никогда и не был человеком, – презрительно отозвалась Нана. – И не моя в том вина. Представь лучше, что со мною стало, когда вскоре я поняла, что беременна! Ироко так вытрепал мне нервы, что я забыла обо всём и спохватилась, когда уже было поздно что-то делать! Четыре месяца! Ни один врач не согласился сделать мне аборт! А я ведь училась, работала! И снова никто не думал обо мне!

– Это ложь, дочь моя! – Дона Энграсия гневно выпрямилась в кресле. – Ни я, ни сестра не сказали тебе ни одного плохого слова! И мы обе знать не знали о том, что ты оболгала Ироко! Мы и впрямь думали, что он… что он сделал это! Лишь позже, много позже я нашла в себе силы, чтобы поехать к мальчику в Карандиру! Осаин напрочь отказывался это сделать! И на том одном-единственном свидании, на которое согласился Ироко, он поклялся мне жизнью своего отца, что никогда не причинял тебе боли! Больше мы с ним не виделись.

– И ты ему поверила? Ему – а не своей дочери?!

– Чего парень никогда не умел – так это лгать в лицо, – грустно сказала дона Энграсия. – В отличие от тебя, девочка моя.

Нана в ответ лишь с отвращением улыбнулась. Её глаза холодно, страшно блестели. Эва, не в силах смотреть на мать, следила взглядом за игрой птиц в ветвях мангового дерева. Солнце сеяло лучи сквозь листву. Ящерки снова вернулись на доски крыльца.

– Что ж… Я родила Оба! Куда было мне деваться? И, бог свидетель, я чуть не оставила её в больнице: ТАК она была похожа на своего отца! Такая же огромная, чёрная, страшная и тупая! Три месяца я не могла заставить себя к ней прикоснуться! Если бы не Жанаина, которая хотя бы умела обращаться с детьми… Но я смирилась. Всё-таки это была моя дочь. Её надо было растить. Муж Жанаины любезно предоставил мне работу в своём офисе. Через год я стала личным референтом Ошала. А ещё через год…

– …его шлюхой, – спокойно закончила дона Энграсия. – В чём дело, дочь моя? Разве я сказала неправду? Он ведь так и не согласился развестись с Жанаиной и жениться на тебе!

– Да, Ошала всегда был трусом, – ровным голосом согласилась Нана. – И весь успех его бизнеса – это мой успех и моя заслуга. Никто не посмеет это отрицать. Ошала связался со мной, потому что знал: только я сделаю его богатым и известным человеком. Только у меня хватит на это ума, воли, знаний. Жанаина никогда не была способна помочь мужу в его делах! А меня, знаете ли, беспокоило будущее моих детей! Я не хотела, чтобы они бегали в драных шортах по Пелоуриньо и Бротасу и в конце концов стали бандитами – как у твоей любимой Жанаины!

– С мальчишками такое случается, когда они растут без отца.

– Или когда мать – набитая дура! – парировала Нана. – Я ведь предлагала Жанаине свою помощь, деньги, много денег! Я готова была платить её кредит за дом! Она ничего не приняла… и Ошала продолжал бегать к ней! Она даже от него не брала ни гроша, идиотка!

– Неужели тебя это удивляет, дочь моя?

– Ничуть, – недобро улыбнулась Нана. – Если человек глуп – это нельзя исправить. К счастью, мои дети уродились в меня.