Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 48)
Огун резко поднял голову. Недоверчиво, почти испуганно уставился на Эшу. Они с Ошосси обменялись изумлёнными взглядами. Ошеломлённо смотрела на него и Эва, почти ослепшая от бьющегося голубого сияния над головами Эшу и Ошун. Шанго превратился в изваяние. А Эшу, словно не замечая общего внимания, стоял перед братом, засунув большие пальцы в карманы джинсов и покачиваясь с носка на пятку. Солнечные пятна прыгали по его ухмыляющейся физиономии.
Мобильный телефон Эшу вдруг разразился мелодией самбы.
– Да, мам… Конечно. Сейчас?! Это здорово! – Эшу быстро провёл пальцем по экрану телефона. Затем с широкой улыбкой протянул телефон Ошун. – Ну, детка, – посмотри на своих пацанов! Они наконец-то успокоились! И больше не плачут! Разве не красота?
Ошун недоверчиво взяла телефон – и её пальцы вдруг затряслись так, что маленький «Галакси» выпал из них: его едва успел поймать Ошосси. Кинув взгляд на на экранчик, усмехнулся. Передал телефон Огуну.
– С ума сойти! Взгляни! Оба, иди к нам, посмотри тоже! Эвинья, ты это видела?
Телефон Эшу пошёл по рукам. Все смотрели на спящих Таэбо и Каинде. На крошечные рожицы цвета горького шоколада с широко расставленными глазами и и жёсткими скулами.
– Копия папаша! – со вздохом объявила Оба, одной рукой обнимая за плечи Ошун, а другой протягивая телефон Шанго. – Ну, взгляни сам, дебил! И глаза, и челюсть… и уши даже, боже ты мой! Кошмар, Ошунинья! А я-то надеялась, что они окажутся красивые, как ты!
– У Шанго очень сильная аше, её не перебить, – всхлипнув, пояснила Ошун. Её лицо было мокрым от слёз. – Но они всё равно прекрасны! Особенно когда спят…
Шанго, хмурясь, взял в руки телефон. Несколько минут сосредоточенно разглядывал фотографию. Затем молча, не меняя угрожающего выражения лица, вернул телефон Эшу. Посмотрел на братьев. На Оба. На улыбающуюся сквозь слёзы Ошун. На растерянную Эву. Опустил глаза. Подумал. Медленно развернулся и пошёл прочь. Скрипнули доски крыльца. Стаей взметнулись вверх потревоженные аратинги.
– Идиот, – подытожил Эшу. – Ошун, детка, я бы на твоём месте его не прощал! Поедем в Ильеус, как собирались, я помогу тебе устроиться, а там…
– Эшу, ради бога, заткни-ись! – простонала Ошун, протяжно хлюпая носом. – Эвинья, может, накатишь по морде и ему тоже? Вот уж кто всегда заслуживает!
– Где справедливость?.. – вздохнул Эшу. Подошёл к столу, взял пончик. На Эву он не поднимал взгляда. Проклятое голубое свечение стояло у неё в глазах. Не в силах больше этого видеть, едва сдерживая слёзы, Эва встала и пошла к выходу. На пороге она обернулась – и увидела, что ступенька крыльца, на которой несколько минут назад сидел Ироко, пуста.
– Малыш, ты с ума сошёл? – спросил Ошосси, когда минуту спустя он, Эшу и Огун остались на веранде втроём. Оба и Ошун, в два голоса щебеча над фотографиями малышей, ушли в кухню. Марэ и Обалу скрылись в глубине дома вслед за сестрой. Йанса по-прежнему не появлялась. Солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев, пятнало горячими лучами веранду.
– В чём дело, Охотник? – Эшу смотрел в лицо брата смеющимися глазами. – Неужто будешь читать мне мораль?
– Вот что, я тебе не судья! – процедил сквозь зубы Ошосси. – Я сам не святой, видит бог! Но как ты мог поклясться
– Смею, конечно, – зевнул Эшу, поворачиваясь к старшему брату, безмолвно наблюдающему за этой сценой. – Огун, сделай милость, напомни этому кретину, КТО моя мать и ГДЕ она сейчас[107]! Почему бы мне не клясться жизнью той, у которой давно нет этой самой жизни, э?..
Ошосси изумлённо вытаращил на него глаза. Огун, не выдержав, рассмеялся:
– Охотник, да он же прав! Ты забыл, что этого засранца мы с Шанго когда-то принесли с помойки? Он лежал там в ящике из-под кокосов и орал на всю Пелоуриньо!
– Главное, чтобы Шанго не вспомнил об этом! – угрюмо огрызнулся Ошосси.
– Не вспомнит, – заверил Огун. – Он слишком скучает по Ошун. И слишком хочет заполучить её обратно… сохранив при этом лицо. Думается, со дня на день наша красотка вернётся к мужу вместе с детьми. Но я одного не пойму, Эшу, – что у вас происходит с Эвиньей?
Эшу неопределённо пожал плечами. Проглотил последний кусок аракаже, вытер руки о штаны, присел на крыльцо спиной к братьям и достал сигареты.
– Чего ты беспокоишься, полковник? Наш малыш всегда вывернется! – проворчал Ошосси, с завистью косясь на Эшу. – Что до меня, то я возвращаюсь в Баию. Хватит с меня Ийами Ошоронга, козодоев с цаплями и прочего летучего дерьма! Я теперь, наверное, год ни на каких птиц не смогу смотреть!
– Я думаю, сержант проснётся к вечеру, – негромко заметил Огун. Ошосси молчал, глядя на пляску солнечных зайчиков под манговым деревом. Затем нехотя выговорил:
– Вряд ли ей захочется меня увидеть.
– Не дури, – посоветовал Огун. – Тебе не в чем себя винить. Ты никак не мог знать, что наша местре беременна. Случилось несчастье, в котором никто не виноват. Между прочим, если бы не ты, Йанса была бы сейчас мертва.
– Огу-ун! При чём тут я? Аше давали Эвинья, Шанго и Оба! А потом явился Ироко! А потом – Марэ! Так что без меня наша местре, как всегда, прекрасно обошлась!
– Это ты нашёл её в заколдованном лесу, – напомнил Огун.
– Три дня спустя. – Ошосси не сводил взгляда с солнечных пятен. – Три, Огун. Когда в ней уже не осталось ни крови, ни аше… ни ребёнка. Три дня я просаживал её деньги в Рио. И не вляпайся мы с Эшу в историю с твоим Борболетой, – я бы вообще не…
– Йанса вовсе не нужно обо всём этом знать.
– Но я-то об этом знаю, брат!
Некоторое время братья молчали. Наконец, Огун сказал:
– Что до денег Йанса, то их можно вернуть.
– Тысячу долларов? – усмехнулся Ошосси. – Серьёзно? Где я их возьму? Это же выходит… погоди-ка… четыре гринги за одну ночь? Конвейером?! Ну, нет, полковник! Я беру за ночь, а не за час! Нельзя так терять репутацию! И потом, сам знаешь, какая сейчас конкуренция в Амаралине! Приезжают пацаны из сертанов, ни черта не умеют, не знают как взять женщину в руки, работают бананом как отбойным молотом… тьфу! Ничего не выйдет! Даже если мои шведки приедут… Нет, всё равно никак!
– Я найду для тебя тысячу долларов. Лучше ты останешься должен мне, чем своей женщине.
Ошосси покачал головой, отвернулся.
– Я не лезу в твою жизнь, Охотник. Но не валяй сейчас дурака. Нельзя оставлять женщину одну, когда на неё сваливается такое. Когда Йанса проснётся, ты должен быть рядом…
– …чтобы она хоть кому-то набила морду?
– Пусть выпустит пар, – пожал плечами Огун. – Жалко тебе?
Ошосси снова невесело улыбнулся.
– Ты же знаешь нашу местре, полковник. Когда у неё проблемы, она прячется в нору и зализывает раны в одиночку. И не дай бог в этой норе окажется кто-то ещё! Лежать ему с откушенной башкой! Разве я не прав?
Огун молчал. Ошосси жестом попросил у брата сигарету, получил её, зажёг, затянулся – и, сопровождаемый облаком дыма, неторопливо зашагал в сторону калитки. Огун дождался, пока Ошосси скроется за банановыми зарослями, и негромко позвал:
– Эшу!
– М-м? – Тот нехотя обернулся. – И чего ты хочешь от меня, полковник? Если бы даже я сошёл с ума и решился давать советы Йанса…
– Только тебя ей сейчас не хватало. – Огун полез в карман джинсов, извлёк тёмно-синюю банковскую карточку и протянул её Эшу. – Окажи мне услугу, малыш. Поезжай в Баию и сделай то, что я тебя попрошу. Можешь взять мой джип. А после – возвращайся. Потому что рано или поздно поговорить с Эвиньей тебе придётся.
В бабушкиной спальне были опущены жалюзи и стоял зеленоватый полумрак. Марэ ходил от стены к стене, бесшумно ступая босыми ногами по вытертой тростниковой циновке. Эва сжалась в комок на кровати, украдкой вытирая слёзы. Обалу сидел рядом с сестрой, глядя в пол.
– Так Габриэла… уже всё знает? – хрипло спросил он.
– Я сделала что могла, – всхлипнув, отозвалась Эва. – Целую неделю я лгала Габи, видя, как она сходит с ума. Клянусь, я и не предполагала, что всё окажется так… так серьёзно! Из-за тебя она, между прочим, порвала с Мануэлом Алмейда! С Алмейда! Хозяином галереи «Армадиллу»!
– Не из-за меня. А из-за парня с мордой Ошосси.
– Твою… морду Габи тоже уже видела, – призналась Эва. – Я показала ей фотографии. После того, как на макумбе к ней спустилась Йеманжа. Мать Всех Вод танцевала в теле Габи! Она приказала мне рассказать подруге всё как есть… Что я могла сделать, Обалу? Кто может ослушаться Матери Вод?
– Наша мать спустилась к Габриэле?! – Обалу рывком поднял голову. – Йеманжа? Не… Не Нана Буруку?
– С какой стати? – поразилась Эва. – Это была Йеманжа, и весь террейро видел её танец! Габи уже носит илеке Матери Вод и, когда кончится эпидемия, станет иаво! Мать Кармела сама предложила ей это! Обалу, а… в чём дело? Почему ты так смотришь на меня? Ты же сам знаешь, как это случается! Ты как будто никогда не был на макумбе, честное слово!
Брат молчал. Чуть погодя Эва осторожно попробовала снова:
– Обалу, ты же сам видишь, что получилось. Габи влюбилась в тебя насмерть!
– Эвинья, если это правда, то твоя подруга – извращенка, – принуждённо рассмеялся Обалу. – Как же называется такая патология? Когда обожают уродов? Квазимодофилия?