Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 42)
Да, Ошумарэ был здесь. Он стоял, спокойно улыбаясь и подняв руки, посреди поляны. Его цветной энергии было столько, что она залила весь лес, словно луч гигантского прожектора. По поляне побежали длинные тени. Играющая радуга подхватила гаснущую рубиновую искру, приняла её в себя, задрожала, запульсировала рассветным блеском – и мощным потоком вошла в приоткрытые губы Йанса.
Тело мулатки выгнулось, мучительно содрогнулось: Шанго едва удержал его. Оттолкнув Ошун, Повелитель молний стиснул Йанса в объятиях.
– Детка!
– Отойди от моей женщины, сукин сын! – внезапно заорал Ошосси. Опрокинув Шанго на мох, он вырвал Йанса у него из рук. – Йанса! Местре!
– Сейчас как врежу!.. – вскочив, рявкнул было Шанго – но огромная ладонь Огуна уверенно запечатала ему рот. А через мгновение братья покатились в разные стороны, а ориша Йанса со вздыбленными волосами, пылающими глазами и поднятым мачете восстала над поляной. И от её крика ураган пролетел по лесу и с воплями разлетелись мёртвые козодои-эгуны. Шанго, Огун, Ошосси и Эшу рухнули на землю дружно, как солдаты.
– Я – Йанса!!! – загремело над лесом, как извержение вулкана. – Я – хозяйка бурь, свидетельница мёртвых, приказываю вам – прочь! Прочь отсюда! Вон!!!
Спираль смерча сорвалась с поднятого мачете Йанса, возносясь к небу и втягивая в себя воду ручья, сухие листья, сломанные ветви, верещащих птиц… Рубиновый, как бьющая из порванной вены кровь, свет аше Йанса залил берег ручья. Ийами Ошоронга исчезла, растворился в вое урагана её пронзительный крик, – и Йанса, выронив мачете и ругаясь страшными словами, повалилась на мох.
Марэ присел рядом с сестрой. Подняв ладонь, собрал в неё свою радугу – и разноцветное сияние угасло, сменившись прежним зелёным полумраком.
– Слава богу, – прошептала Эва, прижимаясь к плечу брата. – Слава богу, что ты пришёл… У меня уже не было сил… Эгуны забрали всю аше… Но ещё не всё, Марэ, нет! Нужно помочь этому… этому человеку!
– Со мной всё в порядке, дочь моя, – ответил низкий, густой голос – слегка изменившийся от боли. Рокки, нагнувшись, выдернул топор из глубокой раны на своей ноге, – и кровь хлынула ручьём. Рокки, морщась, огляделся, сорвал какой-то лист, растёр его в ладонях…
– Нет-нет! Не этот! Этим нельзя! – раздался откуда-то из зарослей слабый старческий возглас, и дон Осаин, спотыкаясь и неловко откидывая с дороги нависающие ветви, показался из чащи. – Ироко, как ты мог прийти сюда! Ты же знал, что Ийами убьёт тебя!
– Иначе она убила бы детей Жанаины. – Рокки пристально глядел на кровь, бегущую из его раны широкой вишнёвой лентой. – Жандайя уже стали козодоями, отец. Ориша Ошун сдерживала их своим танцем, но даже Ошун не может танцевать вечно. Дети Йеманжи должны жить, а я… Меня давно уже нет на свете.
– Будь он проклят… этот ваш лес… И эти деревья! И корни! И лианы, дон Рокки! – послышался сиплый от усталости и бешенства голос. И все увидели Обалу – вспотевшего, взъерошенного, едва висящего на своих костылях. – Как прикажете ходить по этой чёртовой каатинге?!.
– По какой каатинге, брат? – устало усмехнулся Эшу. Он сидел откинувшись спиной на толстый ствол дерева, и его обезьянья физиономия блестела от испарины. – Это джунгли! Дон Рокки, при всём уважении, – вы собираетесь убирать отсюда эту Амазонию? У нас в Баие такое, знаете ли, не растёт!
Ироко даже не повернул к Эшу головы. Он в упор смотрел на Обалу.
– Ты… пришёл сюда, парень?
– Да, дон Рокки! – оскалился ему в лицо Обалу. Его физиономия была измазана землёй и зеленью, левая скула – перечёркнута свежей царапиной, на изорванной футболке темнели пятна крови. – Что мне ещё оставалось? Шанго ушёл! Вы тоже вылетели за дверь! И дон Осаин понёсся за вами как молодой, даже свою палку забыл, а что он может без неё? Что мне было делать?! Сидеть в этом кусте, в который вы превратили дом моей бабки?! Конечно, я пошёл за вами! И не зря, как вижу! Почему вы позволили Ийами сделать это с собой?! Кто вы такой, чёрт возьми?! Почему вы свободно входите в мою ори и пользуетесь моей аше?!
– И моей… тоже, – послышался чуть слышный от смущения голос Оба, которая уже поднялась на ноги и неловко вытирала грязные ладони о подол платья. – Моя аше сильна, не скрою, но она мало кому годится! И её осталось сущие капли! Что произошло? Отчего моя сила помогла вам, сеньор? Клянусь, я сама не пойму, как это вышло!
Рокки не отвечал. Казалось, он забыл даже о бежавшей по его ногам крови и молча, испытующе смотрел в растерянное лицо Оба. Они стояли друг напротив друга – пожилой мужчина и молодая женщина. Оба высокие, кряжистые, нескладные, с широкими плечами. С некрасивыми лицами, с широкими крепкими скулами, с крупными, чуть вывернутыми губами. С одинаковой глубокой морщиной между бровями. С одинаковой тяжёлой линией подбородка. С одинаковым печальным светом в больших тёмных глазах.
– Матерь божья… – хрипло вырвалось у Шанго. – Огун, ты… ты об этом знал?!
Огун молча покачал головой. Через головы братьев посмотрел на старого Осаина.
– Дон Осаин, вы знали, кто отец Оба?
– Да, малыш. – По лицу старика бежали слёзы. – Ещё бы я этого не знал… Я знал про нашу Обинью, но про Обалуайе, клянусь тебе, нет!
– Что?.. – растерянно спросил Обалу, переводя взгляд с одного лица на другое. – Что такое вы знали? О чём?.. Дон Осаин? Что это значит? Дон Рокки, кто вы такой? Шанго! Ты ведь знаешь этого сеньора! Ты просил у него благословения сегодня утром, почему?
– Все знают, кто такой Рокки Мадейра, – хрипло отозвался Шанго, стаскивая с себя футболку и двумя рывками превращая её в длинную полосу ткани. – Вы ведь позволите, дон Рокки? Кровь надо остановить… Огун, но ты-то должен помнить, кто поднял мятеж в Карандиру!
– И бежал оттуда, – задумчиво продолжил Огун. – И исполнил приговор над полковником Гимараешем.
– Ориша Ироко, – пробормотала Йанса, приподнимаясь на локте и во все глаза глядя на Рокки. – Дерево, что уходит корнями в мир эгунов, а кроной – в небо, жилище Олодумарэ… Брат Ийами Ошоронга, обманувший её… Так это вы? Вы?!
– Мой сын, – тихо сказал дон Осаин. – Которого я проклял тридцать лет назад. Энграсия, упокой Господь её душу, так и не смогла простить меня за это.
– И… мой отец? – прошептала Оба.
– И мой, получается, тоже? – недоверчиво спросил Обалу. – Да ну, быть того не может! У нас с братом и сестрой один отец – Ошала! Что за чёрт, дон Рокки? Скажите им! Марэ! Ты что-нибудь знаешь об этом?
Ироко молчал. Марэ, стоя рядом с сестрой и обнимая её, только пожал плечами. На его смуглом, красивом, всегда таком спокойном лице застыло выражение крайнего замешательства.
Утренние лучи пронизывали листву питангейр и заливали золотистым светом веранду старого дома. Бабушка сидела в кресле-качалке и лущила кукурузу. Зёрна с сухим шелестом сыпались в кастрюльку, зажатую между колен старой негритянки. Несколько початков лежали на столе, по ним деловито ползала пара муравьёв.
– Бабушка! – Эва сразу поняла, что ей опять снится любимый сон. И, упав на колени, обняла бабушку, прижалась к ней всем телом, как в детстве. И расплакалась, уткнувшись в потёртую ткань застиранной батистовой блузки. Шершавая, тёплая, чуть дрожащая ладонь гладила её по голове.
– Бабушка… Как я рада… Я так скучаю! Почему, ну почему ты так редко приходишь ко мне?
– Потому что мёртвые не должны мешать живым! – Бабушка чуть слышно засмеялась, и кукуруза посыпалась из кастрюли на пол. – Но ведь вы даже помереть спокойно не дадите! Разве можно успокоиться со всем этим хулиганьём? Хочешь кофе, голубка моя? Там и печенье тоже!
Только сейчас Эва поняла, чем это так вкусно пахнет. Выхватив ещё тёплое печенье из знакомой с детства керамической миски с отбитым краем, она сунула его в рот. Сладкий вкус с ароматом корицы и мускатного ореха наполнил рот.
– Ум-м-м… – простонала Эва, зажмуриваясь. Родная ладонь бабушки ласкала её волосы. Во рту таяло любимое печенье. От полузабытого детского счастья хотелось плакать.
И вдруг Эва вспомнила обо всём. И открыла глаза.
– Бабушка, ты ведь пришла не просто так? Ты здесь… из-за этого человека? Ироко? Он в самом деле сын дона Осаина? И отец Оба и Обалу? Как такое может быть? Ведь моя мать… она… и дон Ироко… Я не могу в это поверить! Когда родился Обалу, мама уже была замужем за отцом! Как же так?..
Бабушка вздохнула.
– Это давняя история, моя голубка. Давняя, страшная и подлая… как всегда у людей и у ориша. Осаина я знаю всю жизнь. Он приехал сюда… пошли Господь памяти… уж и не помню как давно! Обе мои девочки были тогда совсем маленькими, и Жанаина, и Нана. А у него были сын Ироко и дочь Ийами. Жены Осаина я не знала, и за столько лет он ни разу не заговорил о ней, а я не решалась спросить. Есть вещи, знаешь ли, к которым не стоит прикасаться даже близким друзьям… Здесь тогда ещё жили люди, посёлок не стоял заброшенным, работала даже школа при церкви! Осаин с детьми поселились на старой табачной плантации, и к нему быстро начала ездить лечиться вся округа. Дети дружили, росли вместе. Осаин отдал было своего парня в школу, но ничего путного из этого не вышло.
– Отчего?
– Ироко не хотел ничему учиться. Зато знал много такого, чего ему вовсе знать не надо было! Когда священник, отец Жозе, однажды накричал на него за несделанное задание, Ироко сказал, что служанка падре, Арилва, в этот самый миг изменяет ему с почтовым секретарём прямо в ризнице. Восьмилетний пацан ТАК это сказал, что падре, не закончив урока, как ошпаренный помчался туда… и узрел всё своими глазами. – Дона Энграсия невесело рассмеялась. – Он много чего видел, этот мальчик… и не всегда понимал, когда стоит помолчать. Его начали бояться, и отец забрал Ироко из школы. И, кажется, после не жалел об этом. Не было растения, которого не знал бы наш Ироко. Не было лекарства, которого он не смог бы приготовить. Не было болезни, которой они с отцом не сумели бы вылечить вдвоём.