Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 41)
Небо над Городом Всех Святых наполнялось ранним светом. Ночь уходила, устало волоча по морской воде мглу своего одеяния. Заря поднималась над холмами, заливая розовым вином улочки Баии. Лунный диск таял. Прозрачная дымка кутала черепичные крыши и шпили церквей. Гасли, изнемогая, звёзды над морем. Двое, крепко обнявшись, спали на дне жангады, и рука Ошала сжимала пряди волос Йеманжи, а её ладонь лежала на седом затылке мужа. Спали в их ногах близнецы Ибежи. Перламутровый рассвет играл, наливаясь солнечной силой, на бусинах илеке, обвязанных вокруг крошечных запястий. Миска с остатками медового риса качалась на коротких волнах возле борта жангады. В её глянцевый бок жадно тыкались маленькие рыбки. Большая черепаха, проплыв прямо под жангадой, задела её панцирем, и судёнышко закачалось. Ошала улыбнулся во сне, крепче прижал к себе Жанаину и уткнулся лицом в её влажные от морской воды волосы.
В квартале Рио-Вермельо, в апартаментах на четвёртом этаже, в большой спальне на неразобранной супружеской постели сидела, судорожно обхватив руками колени, Нана Буруку. Она не сняла офисного костюма. Дорогие туфли, небрежно сброшенные, валялись возле кровати. Лицо Нана напоминало застывшую в ярости глиняную маску. Остановившимися глазами она смотрела в окно.
– Будь ты проклята… Будь ты проклята, Йеманжа, уличная шлюха! Ты знала, что так будет… Что же мне теперь делать? Что мне делать? Боже, мама, отчего даже в могиле тебе нет покоя? Зачем, зачем ты это устроила?!
Никто не отвечал Нана. Рассвет хранил безмолвие. Каплям росы на подоконнике не было ни до чего дела. Бессовестный утренний ветерок думал только о себе…
– Эвинья теряет силы, – хрипло сказал Шанго. – Оба уже пуста, я – тоже. Что мы ещё можем сделать? Решай быстрее, полковник!
Безумные глаза духов-козодоев тускло светились из ветвей. Птицы не нападали – но их становилось всё больше и больше. Ритмичное гудение полого ствола было теперь неровным, то и дело прерывающимся: Эшу устал. По его измученному лицу бежал пот. Ошун всё ещё кружилась в танце, но на её лице застыла судорога боли: она едва держалась на ногах. Голова бесчувственной Йанса по-прежнему лежала на груди Оба. Сама Оба, хрипло дыша, прижалась виском к стволу дерева: её силы кончились. Эва, сидя рядом, держала Йанса за руку, продолжая отдавать мулатке свою аше, которая, – Эва чувствовала это, – уже была на исходе. «Что сейчас – вечер или утро? Может быть, уже ночь?..»
Время остановилось в сумрачном, влажном лесу. Не было видно солнца, не перемещались тени, не становилось темней или светлей, не мелькали под деревьями лунные пятна… Не было слышно даже криков птиц и обезьян. Тщетно пытаясь подавить панику, Эва думала о том, что, когда её аше иссякнет, ничто на свете больше не сможет спасти Йанса.
– Нечего решать, – бесстрастно сказал Огун. – Мы живы, только пока пляшет Ошун.
– Сестрёнка, ну? – в сотый раз спросил Шанго. Эва ничего не ответила. Вместо неё сиплым, срывающимся голосом отозвалась Оба:
– Бесполезно. Эгуны оттягивают наши аше, их слишком много… Нельзя так надолго оставлять мёртвых рядом с живыми. Мы больше ничего не можем, Шанго.
Тёмно-красная, едва пульсирующая аше ориша Йанса неумолимо гасла. Ошосси, стоящий рядом с мулаткой на коленях, молча смотрел на эти умирающие искры.
Огун подошёл, положил ладонь брату на плечо.
– Охотник, надо уходить. Мне очень жаль… но Йанса больше не помочь. Ты же видишь сам. Ошун едва держится. Сестра тоже выбилась из сил. Нам надо спасти женщин. Уходите в лес, пробивайтесь на ферму. Шанго прикроет вас. А я отвлеку Ийами и её птиц.
– Я сам отвлеку их, – не поднимая головы, хрипло выговорил Ошосси. – Забирай женщин, полковник. И уходите. А я останусь здесь. С моей Йанса. Ошун сейчас свалится, торопитесь.
– Брат…
– Вы теряете время.
– Ошосси! Не будь дураком, вставай! Йанса уже не спасти, подумай о матери!
– Это ты подумай о ней, – безжизненно улыбнулся Ошосси. – Ты – её кровный сын, а я – нет.
– Ты рехнулся?!
– Уходите. Мне правда всё равно. Я останусь с моей местре. Заодно прикрою вас от этих…
– Я никуда не пойду, – сквозь зубы бросил Эшу. – Я останусь с братом.
– Я тоже. – Огун посмотрел на Шанго. – Уводи женщин.
– Знаешь что, полковник, не борзей! Я сам знаю, что мне дел…
– Твоя жена сейчас упадёт, кретин!
Мгновение Шанго размышлял, паля свирепым взглядом брата. Затем через всю поляну швырнул свой мачете Оба.
– Обинья, вставай! Уводи Эву, уноси Ошун! А я остаюсь здесь!
– Вы все идиоты, – глухо проговорил Ошосси. – Никто не может сражаться с духами Ийами. Никто, кроме самой Йанса. Это бессмысленно. Эгуны сильнее нас. Они забрали всю аше. Мы просто умрём. Зачем это делать всем вместе?
Огун и Шанго, не отвечая, встали возле Йанса. Эшу, перестав стучать по пустому стволу, тоже поднялся. Козодои сразу же зашевелились, захлопали крыльями, скрипуче закричали. Несколько теней, сорвавшись с места, пересекли поляну. Ошун ещё сделала по инерции несколько пируэтов, но смолкший аккомпанемент словно лишил танцовщицу последних сил. Ноги её подломились, и Ошун, сдавленно охнув, рухнула наземь. Ошосси, вскочив на ноги, машинально схватился за нож – и сразу же вся серая масса мёртвых птиц взмыла с деревьев. Эва, зажмурившись, закрыла голову руками. Оба, схватив младшую сестрёнку в охапку, закрыла её собой.
И в этот миг громкий крик разрезал душную тишину:
– Ийами! Ийами Ошоронга, сестра! Я здесь! Ты искала меня! Я убил твоего ребёнка!
Все, кто был на поляне, обернулись на этот голос – низкий и густой, от которого, как струны, загудели стволы деревьев и задрожала вода ручья. Огромная кряжистая фигура шагнула из чащи леса. Ироко воздел руки – узловатые, длинные, как ветви дерева. Поднял голову, блеснув из-под бровей сумрачными глазами. И начал расти.
Как зачарованная, Эва смотрела на незнакомца, который менялся на глазах. Могучий чёрный, покрытый татуировками торс рос и ширился. Светлела, шершавела, становилась потрескавшейся корой кожа. Раскинутые руки выпускали из себя побеги, почки, листья – и вот уже густая крона могучей гамелейры шумела над ручьём. Расставленные ноги ориша вросли в землю, вздыбив влажный мох. Мощный ствол гудел, как струна большого беримбау, вторили ему раскидистые ветви. Из глубины земли отзывалась тяжёлая дрожь.
Козодои всей стаей кинулись на Ироко, на миг превратив поляну в серый шелестящий смерч. И в сердцевине этого вихря Эва увидела Ийами Ошоронга – худую как палка старуху в изорванной одежде, с безумным лицом, на котором исступлённо горели жёлтые птичьи глаза.
Ведьма испустила дикий вопль – и кинулась к Ироко. В её руках был топор на длинной ручке. Оказавшись под деревом, Ийами подскочила от ярости и с перекошенным ртом, визжа, плюясь и задыхаясь, принялась рубить корни. Дерево стонало и вибрировало, дрожа всеми сучьями. Козодои ополоумевшей стаей носились вокруг: нечего было и думать, чтобы подойти ближе. Невозможно было даже подняться на ноги: пронзительный ветер сшибал с ног. Одежда Ийами Ошоронга хлопала на сквозняке. Лезвие топора вспыхивало в воздухе. Обречённо содрогалось гибнущее дерево. Краем глаза Эва видела, как Огун сжимает плечи Ошосси, как Шанго обнимает, загораживая от ветра, Оба, Ошун и Йанса, как Эшу, оскалившись, силится встать с земли и не может… и вдруг поймала взгляд старшей сестры.
Оба смотрела на корчащуюся фигуру ведьмы спокойно, с изумлением, слегка нахмурив брови и словно пытаясь вспомнить что-то. Затем неуверенно улыбнулась. Настойчиво высвободилась из объятий Шанго. И вскинула руки, пробормотав: «Вот ведь дьявол, почти ничего не осталось…»
Слабая, едва заметная струя аше Оба тонкой стрелой пробила серую стаю птиц. Ийами истошно заверещала, повернулась – Эва увидела страшное лицо ведьмы с почерневшими губами. А с другой стороны, из леса, вдруг вылетела, как метеорит, серо-стальная, сверкающая, холодная и жёсткая аше Обалуайе – Царя Выжженной Земли.
– Антото, Обалуайе! – приветствовала его Оба.
– Оба, ширэ! – ответил тот. Их аше слились над поникшей кроной умирающей гамелейры – и вошли в неё слепящей воронкой. Дерево затрепетало. Козодои, оглушительно крича и хлопая крыльями, ринулись от него прочь. Ийами рухнула на землю и забилась в корчах, хриплым голосом посылая проклятия. Топор её застрял в корне дерева.
«Как же так? Как же это так?! – словно во сне, подумала Эва. – Аше Оба и Обалу… Они же не подходят друг дружке! Они не могут, не должны сливаться! Почему же они помогли этому… этому… Кто такой этот человек… этот ориша? Откуда он взялся?»
Взгляд Эвы упал на лицо Йанса. Мулатка лежала на руке Шанго, запрокинув голову, и последняя рубиновая искра трепетала на её полуоткрытых губах, вот-вот готовясь оторваться и погаснуть. Эва схватила ледяную руку Йанса – и с ужасом осознала, что у неё самой больше нет ни капли аше. Рубиновая искра медленно отделилась от губ ориша бурь. Повисла в воздухе – и неумолимо начала таять…
И в этот миг на лес обрушилась огромная радуга! Она вспыхнула в рассветном сиянии, загоревшись сверкающим семицветием, – и в заколдованном лесу стало светло как днём.
– Марэ… – почти теряя сознание, прошептала Эва. – Ты здесь…