Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 38)
– Что? – Ошосси непонимающе поморщился. – Какого ещё ребёнка?
– Слушай, ублюдок, ты её мужчина, или нет?! – рявкнул Шанго. – Она ждала ребёнка! Если бы не это, Ийами не смогла бы даже дотронуться до неё!
Ошосси окаменел.
Огун тронул Шанго за плечо.
– Как ты смог так быстро прийти?
– Ну-у… Во-первых, Ошосси орал так, что в Рио, наверное, было слыхать. Во-вторых, я был рядом. Вы тусуетесь, между прочим, в километре от фермы! Во-он за теми деревьями уже бабкин забор. Так что – вот…
– И ты больше ничего не можешь сделать?
– Я пустой, брат, – без злости повторил Шанго. – Здесь нужен ещё кто-то с моей аше. И лучше – женщина. Как такое возможно?
– Как возможно? – Огун взглянул на Шанго со странным выражением на лице. – Брат… Видит бог, не хочу тебя обижать…
– Да ла-адно?
– …но ты конченый идиот. Женщина с твоей аше, говоришь? Их целых три! Одна, правда, сейчас умирает… но остальные-то живы! Зови сюда своих жён, раздолбай! Эшу здесь, он откроет им Ворота! Эшу, ты слышал? Начинай, малыш! Нам нужны жёны Шанго – ориша Оба и Ошун!
Несколько секунд Шанго, не отводя взгляда, смотрел на брата. Затем по его мокрой от дождя физиономии расползлась ухмылка. Он бережно передал Йанса в руки Ошосси. Встал, выпрямился. Поднял обе руки. Пробормотал:
– Давно я что-то этого не делал… Ну, что ж, погнали! Ларойе, Эшу Элегба! Оба, ширэ! Оро ейе, Ошун! Аго!
– Зе, придурррок! Откррррой дверррь! Не тррррожь кашасу! Оба, кррасотка! Где лучшая в мирррре задница?
– Локо, угомонись, похабник! Перестань вопить! Кто тебя только этому выучил… – Заспанная Оба пыталась успокоить попугая, одновременно наблюдая за поднимающейся кофейной пенкой и переворачивая на огромной сковороде блинчики. – Да что с тобой сегодня, Локиньо?! Хочешь манго?
Но Локо – зелёный амазон с подрезанными крыльями и профилем драчуна-араба не желал манго. Чем-то страшно взбудораженный, он носился взад-вперёд по своей жёрдочке, ерошил перья, тряс облезлым хвостом, орал то хриплым, прокуренным басом Зе Эспаминондаса, то пронзительным сопрано Теа, то низким, насмешливым голосом Эшу, то словами самой Оба:
– Пррроваливайте из моей кухни, чибунгос! Эшу, не тррррожь кашасу!
– Да что с тобой, старый дурак?! – лопнуло терпение у Оба. – Мало мне радио? Замолчи немедленно, я ничего не…
И в этот миг попугай и женщина умолкли одновременно. Потому что сквозь вопли Локо, треск радио, шипение масла в сковороде и уличный шум прорвался глухой, тревожный рокот барабанов, тяжёлый смех и знакомый голос: «Оба, ширэ!»
– Боже мой… – пробормотала Оба, роняя на пол испачканную тестом ложку и широко раскрывая глаза. – Боже… Шанго зовёт меня!
В два счёта она сорвала с себя фартук, дёрнула прочь из волос заколку, выпустив на свободу густые чёрные кудри, вскинула руки… но, внезапно опомнившись, бросилась к окну и закричала:
– Зе! Зе! Зе, болван, поди сюда! Вылезай из-под машины! Немедленно поднимись и выключи мою плиту!
Торопиться Зе Эспаминондас не любил. Поэтому поднялся в квартиру соседки лишь через десять минут. Кухня уже была полна дыма, вырывающегося из духовки, отвратительно воняло горелым кофе, попугай истошно орал на своей жёрдочке, а Оба нигде не было видно.
– Твою ж мать… – оторопело пробормотал Зе.
– Как в задницу трррахнули эту заррразу! – нервно сообщил Локо. – Не тррррожь кашасу!
– Тебя забыл спросить, – хамски заметил Зе, запуская руку в стенной шкафчик и вытаскивая оттуда наполовину пустую бутыль коричневого стекла. – Фу-у-у, ну и вонища! Что ж это стряслось у Обиньи?..
В голубом доме на площади Пелоуриньо злая и невыспавшаяся Ошун тёрла в тазу бельё. С верхнего этажа доносился надрывный детский рёв, перемежаемый усталым голосом Жанаины:
– Ну-ну, мои ангелы, мои красавцы, успокойтесь, дайте передохнуть вашей маме…
«Ангелы» вопили благим матом.
«Надо вернуться в Бротас, найти дома пистолет Шанго и застрелиться…» – обречённо подумала Ошун… и в это время в висках у неё грянули барабаны. Тяжёлый рокот наполнил голову, завибрировал в крови.
– Шанго… – пробормотала Ошун, выпуская из рук мокрый жгут пелёнки. – Шанго! Мой Шанго!
– Оро ейе, Ошун! – ответил ей голос мужа – и атабаке ударили так, что задрожали стены. Воздух в маленькой комнате изменился, на глазах насыщаясь острой, пьянящей аше. Измученное лицо Ошун просияло. Она выпрямилась, как упругий стебель после дождя.
– Дона Жанаина, вы слышите? Вы слышите?! Я ухожу!
– Слышу, дочь моя! – послышалось сверху. Лестница затряслась от шагов, но, когда запыхавшаяся Жанаина появилась на пороге, комната уже была пуста: лишь качалась отдёрнутая занавеска в окне и растекалась по полу лужица мыльной воды.
– Шанго позвал тебя, моя девочка. – Жанаина со слабой улыбкой прислонилась к дверному косяку. – С ума сойти, какие же мы все дуры… Готовы бежать к своим мужчинам по первому же зову – а стоят ли они того?
Ответить было некому.
Тропический лес замер, раскрыв мокрые ладони. Умолкли птицы, стихли обезьяны. Стая огромных жёлтых бабочек, как пятна солнечного света, замелькала под деревьями, – и вместе с ними на берег, смеясь и танцуя, спустилась в своих лёгких одеждах ориша Ошун. Её сияющая аше, высветив насквозь мутную воду, легла на ручей золотистой рябью. Бабочки кружились и плескали крыльями, словно восхищаясь своим отражением в водной глади. Но через мгновение они взвились вверх испуганной стайкой: ручей забурлил, поднялся, помчался вперёд растущими волнами, на гребнях которых прыгали и плясали сухие ветви и листья. Это летела по бурной воде ориша Оба со вздыбленными волосами, в стоящем парусом платье. Она восстала из ручья взрывом капель, пены и песка, вынеслась на берег – и приняла из рук Ошосси бесчувственную Йанса.
– Мы поможем тебе? – хрипло спросил Ошосси.
– Отойди, брат. Она справится, – отозвался Огун. – Оба сильнее всех, когда это нужно. Она сделает то, чего никто из нас не может. У неё убойная аше. Шанго ведь был её мужем много лет.
Оба лишь вздохнула, не поднимая ресниц. Основательно усевшись на сыром мху и устроив мокрую голову Йанса на своей обширной и мягкой груди, она запела низким, приятным голосом. Сырой воздух задрожал, зашевелился, поплыл, расходясь, как волны от упавшего в воду листа. Аше Оба – густая, изжелта-красная, тёплая и пряная, заполнила воздух. Застывшее лицо Йанса начало меняться, терять неподвижность. Чуть дрогнули губы мулатки, едва заметная судорога пробежала по лбу, скользнула между бровями страдальческая морщинка…
Раздался треск – это сломалась сухая ветка в стиснутом добела кулаке Ошосси. Огун не глядя положил руку на плечо брата – и вдруг замер.
Ветви деревьев были унизаны серыми козодоями. Птицы, как призраки, мелькали между стволами, скользили над землёй, усаживались на переплетённые лианы, на бугристые сучья, – а из тёмной глубины леса беззвучно неслись всё новые и новые тени.
Эшу растерянно оглянулся на старших братьев.
– Ошосси… Посмотри, что творит эта ведьма! Это уже не цапли! Эти – меньше! Они легко пробираются сквозь ветви! Что мы можем сделать?
– Это… даже не жандайя… – чуть слышно, хрипло выговорил Шанго. Огун быстро взглянул на него – и тут же отвёл взгляд. Чуть ли не впервые в жизни он увидел на лице своего брата ужас.
А зелени деревьев уже не было видно за тускло-серым оперением множества птиц. Мёртвые жёлтые глаза с крохотной каплей зрачка смотрели со всех сторон. Козодои сидели встопорщив перья, открыв огромные клювы. Время от времени кто-то из них издавал глухой вздох или негромко смеялся. И, поднявшись, неторопливо перелетал ближе. Вот один из них сел на обломанный сук в двух шагах от Эшу. Тот схватил палку, замахнулся. Козодой мелко захихикал ему в лицо, взмахнул мягкими крыльями – и Эшу с криком опрокинулся на спину, а птица уже сидела на другой ветке – совсем рядом с Оба.
– Что будем делать, полковник? – почти спокойно спросил Шанго. Взгляд у него был сумасшедший. – Они же неживые. Дохлые! Кто сможет драться с духами, когда они приходят сюда? Посмотри, сколько их! Они не дадут нам уйти! Лишь одна Йанса может справиться с эгунами – но она почти мертва. Они оттягивают аше… Дьявол!
Сразу три козодоя пронеслись мимо Ошосси, а четвёртый, самый большой – сквозь него. Ошосси повалился навзничь прямо в ручей, выругался, вскочив, схватил мачете – и выронил его. Кольцо птиц неумолимо смыкалось вокруг Оба и Йанса. Жёлтые полоумные глаза не мигая смотрели на женщин. Тихо щёлкали клювы, совсем по-человечески кривясь в ухмылках. Эшу панически оглянулся – и встретился взглядом с Ошун. Та улыбнулась ему в ответ – почти презрительно. Встала, встряхнула подол платья. Обеими руками приподняла волосы, уронив их на плечи густой, вьющейся волной, и браслеты её дрогнули мелодичным звоном.
Эшу неуверенно улыбнулся. Ударил ладонью по поваленному, сгнившему изнутри стволу – раз, другой, третий, – задавая ритм. Дерево отозвалось протяжным гулким звуком. Ошун закружилась по берегу. Плескались золотистые одежды, поднимались и опускались тонкие руки цвета эбенового дерева, со звоном скользили по ним браслеты. Свежий и сладкий запах цветов волнами расходился от танцующей ориша любви. Шанго широко ухмыльнулся, с восхищением покачал головой. Усмехнулся и Огун.
Козодои больше не перелетали с места на место. Они застыли там, где остановил их танец Ошун, – на ветвях, на лианах, на поваленных стволах. Ни одна серая тень не двигалась с места. Сотни, тысячи жёлтых глаз, не мигая, смотрели на Ошун.