Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 36)
Эшу за стеной приподнялся на локте. Белки его глаз смутно заблестели в темноте. По рассаженной физиономии расползлась коварная улыбка. Он протянул руку к своей бейсболке, валяющейся на полу, – и через мгновение тёмную спальню заполнил мягкий шелест и мелькание теней.
– Малыш, в чём дело? – раздался из-за стены голос старшего брата. Эшу немедленно опрокинулся на постель и захрапел. Быстрые крылатые тени вылетели за окно и растворились в предрассветной мгле. Чёрно-красной, заляпанной кровью бейсболки на полу уже не было.
Жусто Оливейра вернулся домой под утро. На улице ещё было сумеречно, майору смертельно хотелось спать. Голод тоже настойчиво напоминал о себе, но Оливейра знал: дома шаром покати. Жена месяц назад после очередной ссоры уехала, забрав детей, к своей матери в Алагоаш – и Оливейра надеялся, что на этот раз окончательно. Поднявшись по лестнице, он открыл дверь, вошёл в полутёмную квартиру… и замер, услышав едва слышный шелест в спальне.
Оливейра тенью отступил за дверь. В его ладонь плотно улёгся служебный «глок». Прижавшись к стене, майор вслушивался в то, что происходит в квартире. Шум затих. Оливейра ждал. Шорох больше не слышался.
«Дьявол, неужели показалось? Рядом Вила-Крузейру[95]… Да нет, нет, кто это так оборзеет, что… Высыпаться надо чаще, только и всего! Должно быть, голубь с улицы влетел.»
Опустив пистолет, майор шагнул в квартиру. На всякий случай снова прислушался. Но из спальни больше не доносилось ни звука.
Краем глаза Оливейра заметил какое-то движение под потолком. Поднял глаза – и хрипло выругался. Возле треснувшей лампочки сидела большая, в ладонь величиной, чёрная бабочка. Словно почувствовав взгляд Оливейра, она медленно раскрыла крылья. Красные пятна на чёрном бархате чешуек складывались в широкую улыбку. Эта улыбка показалась майору смутно знакомой.
«Вот чёрт… – Оливейра почувствовал испарину на спине. Мгновенно похолодели руки. – Откуда она здесь? Разве в городе такие бывают?.. Дьявол, дьявол… Надо как-то её выгнать! Может, открыть в спальне окно, и она сама?..»
Не сводя взгляда с омерзительной твари (не дай бог, ей вздумается полетать!), майор прокрался вдоль стены к двери в спальню. Рывком открыл её… и попятился.
Спальня была полна бабочек. Огромные, с кроваво-красными разводами на чёрных крыльях, они гроздьями свисали с карниза, ползали по облупленной стене, копошились в углах, лениво перепархивали с места на место. Целая колония насекомых суетилась вокруг разлитого утром в спешке какао на столе… Оливейра попятился, чувствуя, как темнеет в глазах. Горло разрывало от отвращения.
«Спокойно… спокойно! Медленно отходи отсюда… Это какая-то миграция… они сами улетят… Спокойно! Выходи из квартиры! И – вызвать со службы эпидемку, пусть перетравят эту мерзость!»
В этот миг Оливейра услышал за спиной скрип – и удар: входная дверь захлопнулась от сквозняка. И сразу же чёрно-красный рой с шелестом сорвался с места. Воздух наполнился мягким шорохом крыльев. Отвратительные рыльца насекомых лезли в волосы майора, цепкие лапки царапали кожу, длинные хоботки тыкались в лицо… Оливейра, давясь истошным криком, замахал руками – и тут же почувствовал, что несколько бабочек заползают ему за ворот. В одно мгновение майор сорвал с себя футболку – и завопил благим матом, почувствовав деловитое копошение под резинкой трусов…
Рассветные улицы фавелы Вила-Крузейру были пусты. Первая заспанная торговка акараже сняла с головы огромную, укутанную тканью кастрюлю, установила её на асфальте – и с воплем шарахнулась в сторону, увидев несущегося прямо на неё совершенно голого человека, над которым роем вились огромные чёрно-красные бабочки. Человек орал и ругался, отмахивался, кидался из стороны в сторону, закрывал голову руками – но насекомые не отставали.
Когда сумасшедший и бабочки скрылись за углом, женщина осторожно отлепилась от стены, покачала головой. Подняла опрокинутую кастрюлю. Пробормотала:
– Ларойе, Эшу Элегба… – и вздрогнула от отчётливо послышавшегося в свежем предутреннем воздухе весёлого смеха.
Борболета нёсся как сумасшедший. Горячий пот лился по вискам и спине, грудь разрывалась от одышки, – но о том, чтобы остановиться, и речи не было. Оливейра не знал куда он бежит, и задуматься об этом не мог: проклятые бабочки неслись следом, царапали голую спину, садились на плечи, бились в лицо, путались в волосах. Он уже даже не мог кричать – и не то визжал, не то плакал, отмахиваясь от кошмарных тварей и отчётливо понимая: это смерть…
Неожиданно всё прекратилось. Чёрно-красный рой взмыл вверх, как подхваченный ветром пепел с пожарища, – и исчез за крышами квартала. Оливейра остановился, задыхаясь и дрожа. По спине, казалось, ещё ползают, щекоча кожу, мерзкие лапки. Но бабочек больше не было. Майора окружила тишина. Он хотел выругаться и хотя бы таким способом овладеть ситуацией, – но пересохшие губы не слушались его. Отяжелевшие, израненные о щебёнку ноги больше не держали майора. Он тяжело качнулся назад и прислонился липкой спиной к стене, хватая ртом воздух.
– Э-э? Парни, взгляните! У нас тут псих!
– Ты прав, Бранко! Извращенец, точно!
– Это надо же было так обкуриться! Только поглядите на него! Все причиндалы наружу!
– Что сеньору угодно в чужом квартале? Ха-а, парни, он же даже говорить не может!
Чёрные силуэты обступили майора со всех сторон. Жёсткие ухмылки, белые зубы, шрамы, линялые майки, татуировки, дреды, илеке Шанго и Ошосси на исцарапанных запястьях… Только сейчас Оливейра сообразил, что находится в самом сердце фавелы. В том месте, куда боялась заходить даже полиция. Рука непроизвольно дёрнулась к оружию. Но на поясе брюк не было привычной кобуры. Не было даже самого пояса. Даже самих брюк.
– Гале-ера[96]! Умереть мне на этом самом месте – это же Борболета!
– Святая дева, вот это встреча! Глазам не верю! К вашим услугам, сеу майор! Всегда к вашим услугам!
– Сеу майор устал и хочет отдохнуть? Мы здесь рады гостям! Кавейра, помнишь, как майор принимал нас у себя в участке? Кем же мы окажемся, если не ответим тем же?
– Сеу легавый хочет что-то нам сказать? Нет? И правильно – незачем… Кто начнёт, парни? Нет-нет, чур я первый!
Чёрный джип с раскрытыми дверцами стоял на обочине автострады «Баия – Санту-Амару» неподалёку от красной «тойоты». Огун, Ошосси и Эшу молча разглядывали покинутую машину Йанса.
– Она бросила её здесь и ушла в лес.
– Но зачем? Три километра пешком через каатингу?! Можно же было по дороге проехать!
– Ты ослеп, малыш? Где дорога?
– Но… Как же такое может быть? – пробормотал Эшу, в растерянности сдвигая кулаком на затылок свою бейсболку и разглядывая густые заросли в двух шагах от шоссе. – Здесь же был съезд с дороги! Всю жизнь он вот здесь был! Что за фигня? Огун!
Огун, не отвечая младшему брату, смотрел на Ошосси. Тот стоял на обочине шоссе с полуприкрытыми глазами, расставив ноги и запрокинув голову. Его раздувшиеся ноздри подрагивали, приоткрытые губы чуть заметно шевелились. Эшу открыл было рот – но Огун покачал головой.
– Не лезь. Ошосси в лесу сто́ит нас обоих. Ну, что там, брат?
– Аше Йанса ещё чувствуется, – не открывая глаз, отозвался Ошосси. – Но очень слабая.
– А кто так изменил наш лес? Йанса никогда не умела такое делать!
Ошосси нетерпеливым жестом попросил тишины. Присев на корточки, коснулся земли ладонями, снова запрокинул голову. Долго сидел не двигаясь, втягивая ноздрями влажный, тяжёлый от аромата цветов воздух. Огун и Эшу, не желая мешать, стояли возле машины.
– Йанса там, – наконец, не оборачиваясь, сказал Ошосси.
– Три дня – в лесу? Одна?
Вместо ответа Ошосси принялся раздеваться. Скрутив одежду в комок, он швырнул её в открытую дверцу джипа, отправил следом шлёпанцы и бросил братьям:
– Возвращайтесь в Баию. Я сам.
– Даже не надейся, – отозвался Огун.
– Но какая мне от вас польза в лесу?!
– В лесу – никакой. Но в драке – будет. Мы идём с тобой, брат.
– Путаться у меня под ногами… – пробурчал Ошосси. – Ладно, не будем терять времени. Раздевайтесь.
– Чего? – возмутился Эшу. – Там же змеи! И эти чёртовы многоножки! Ошосси, ты в своём уме? Я не хочу…
Но Огун уже стаскивал с себя джинсы и пропотевшую футболку. Оставшись в узких плавках, он встал перед Ошосси и протянул руку. Тот взял ладонь брата в свою – и голубовато-зелёная аше охотника лёгким туманом поползла по коже Огуна. Её тут же встретило тёмно-синее, резкое и встревоженное пламя.
– Не сопротивляйся, полковник! – не открывая глаз, сердито велел Ошосси. – Я и так едва справляюсь с твоей бронебойной…
– Но я же ничего не делаю, брат, – смущённо возразил Огун. – Она сама по себе такая!
– Ну так и запихай её в задницу поглубже! Не перебивай мою силу! Иначе тебя цапнет первый же паук, и что я скажу Оба? А мать что мне закатит!..
– Дьявол… Сейчас… Первый раз в жизни прячу аше!
– Ну, надо же когда-то учиться… Эшу, а ты готовься! И чтоб никаких летучих мышей и огромных бабочек мне в лицо! Да-да, бабочек, брат!
Эшу, мрачно взглянув на Ошосси, украдкой показал ему кулак. Тот чуть заметно ухмыльнулся. Огун промолчал.
Потребовалось, впрочем, довольно долгое время, чтобы тёмно-синее, как подземный газ, упругое и сильное пламя Огуна неохотно успокоилось и позволило погасить себя ароматно-влажной, как испарения леса, энергии Ошосси. Затем подошёл Эшу в одних трусах, с отвращением глядя на копошащихся вокруг его босых ног золотистых муравьёв.