Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 26)
Ошун торопливо закивала.
– Ну вот, всегда знал, что ты умница… Доверься мне, сладкая моя, и я всё устрою! И вот ещё что… Надеюсь, ты не собираешься удариться в покаяние перед моей Эвиньей? Не будем же мы портить ей каникулы?
– Не будем, – робко согласилась Ошун. – А… как же ты сам собираешься выкручиваться? Эвинья – не дура. Думаю, она уже…
– Детка-а, было ли хоть раз, чтобы я не выкрутился, э? Просто не играй против меня, и всё! – Эшу поднялся и, мягко ступая по полу босыми ногами, пошёл к подоконнику. – Ну, мне пора, красотка! Ложись спать: Таэбо и Каинде не потревожат тебя до утра! А если будут проблемы – зови! – Он вскочил на подоконник, отодвинул блестящие от дождя жалюзи – и вдруг обернулся. Из полутьмы ярко сверкнули белки и зубы.
– Послушай, с Шанго в койке, конечно, никто не сравнится, глупо и надеяться… Но ведь я оказался всё же лучше, чем Ошосси? А, любовь моя?
С коротким рычанием Ошун схватила с постели подушку, размахнулась – но Эшу уже и след простыл, и в сырой мгле за окном растаял его тихий смех.
Эва и Габриэла остались вдвоём лишь глубокой ночью. Спал Бротас, спала улица Пираитинга, спал ресторан «Тихая вода», спала его хозяйка. Луна скрылась за тучами. За окном, невидимые, беспокойно шелестели кротоны. Тряпочки, привязанные к ветвям молодой гамелейры, смутно белели в темноте. Электричество снова отключили, и на столе горела керосиновая лампа. Москиты и светлячки атаковали её целыми эскадрильями. Габриэла, устроившись с ногами на кровати, задумчиво смотрела на экран своего смартфона. Эва, сидя за столом напротив, не сводила с подруги глаз.
– Я понимаю, Габинья, что теперь ты, наверное, не захочешь меня больше знать. Я понимаю, что должна была рассказать тебе обо всём сразу же… Но Обалу – мой брат, и я люблю его. Я просто не знала, совсем не знала, как мне поступить! Когда ты показала мне снимки Ошосси, я тут же поняла, в чьём доме они были сделаны! Мне ли не узнать эти комнаты, эти картины на стенах и эти книги на столе! И я чуть с ума не сошла, думая, как быть! И кому из вас сделать больно первому!
– И сделала первой – мне? – печально спросила Габриэла.
– Нет, – с горечью отозвалась Эва. – Ему. В тот же вечер я написала Обалу о том, что мне всё известно. Он ответил, чтобы я не меняла своих планов и привезла тебя в Баию. Я подумала, что, наверное, брат хочет сам поговорить с тобой… и не открыла рта. А Обалу попросту исчез! Уехал из дома, оставив на столе телефон! И уже неделю его нигде нет!
– Постой! Что значит «уехал»? – Габриэла, подняв голову, испуганно посмотрела на подругу. – Ты сказала, что твой брат – инвалид…
– Вот именно! И хватило же ума уйти из дома на костылях, без телефона, никому ничего не…
– Эвинья! – Габриэла вскочила. – Ты… ты уверена, что он жив? И что с ним всё в порядке?
– Да, он жив. Насчёт «в порядке» не знаю.
– Но откуда ты можешь…
– Обалу – мой брат. Я – его кровная сестра. Мы… способны делать такие вещи, которых простые люди не умеют. Я не могу войти в его ори: Обалу никому на свете не позволяет этого. Но я чувствую всё, что с ним происходит.
– И… что же с ним, по-твоему, сейчас происходит?
– Ему очень плохо.
Габриэла снова забралась с ногами на кровать. Не глядя, протянула руку, взяла чашку с остывшим кофе, сделала несколько глотков. В желтоватом свете лампы лицо её казалось странно повзрослевшим, осунувшимся.
– Расскажи мне о нём, – глядя на колотящие в стекло капли, попросила она.
– Ты же всё знаешь сама, – улыбнулась Эва. – Ты, а не я, переписывалась с Обалу столько времени.
– Он мог лгать мне.
– Габи! Можно подсунуть девушке фотографию пляжного «кота» вместо своей изуродованной рожи! Можно назваться чужим именем! Но если у мужчины нет ума – его нельзя имитировать! Если ты не читаешь книг – нельзя два месяца вести разговоры о литературе! Если ничего не понимаешь в искусстве – нельзя рассуждать о творчестве постимпрессионистов! Если не изучал квантовой физики – какие могут быть беседы о пространственных измерениях Каллаби-Йау?!
– Ты права. Да, ты права. – Габриэла снова задумалась, запустив пальцы в растрёпанную копну волос. Эва испытующе смотрела на подругу. Но та молчала, и Эва снова тихонько заговорила.
– Обалу – инвалид с детства. Он может ходить только на костылях. Всё остальное, – она слегка выделила голосом это «всё остальное», и Габриэла слабо улыбнулась, – у него в полном порядке. Особенно мозги! Он, наверное, лучший айтишник в Бразилии. Он прочёл столько, сколько не читали университетские профессора. Но он некрасив, очень замкнут, бывает несправедлив к своим близким, и у него невыносимый характер. Как видишь, я честна с тобой.
– Покажи мне его, – попросила Габриэла.
Мгновение Эва колебалась. Но подруга смотрела на неё пристально, выжидающе. И со дна этих больших, зеленоватых, с золотистыми искорками глаз, похожих на высвеченное солнцем море, на Эву смотрела Мать Всех Вод. И Эва достала смартфон и открыла «галерею».
– Вот.
Габриэла приняла смартфон в ладони, как детёныша дикого животного: бережно и с опаской. Взглянула на экран – и выронила гаджет.
– Габи, в чём дело? – испугалась Эва. – Обалу, конечно, не красавец, но…
– Боже… Как же он похож на вашу мать! На дону Нана!
– Ты помнишь маму? – растерялась Эва. – Но… ты же видела её всего один раз в жизни… И то – десять лет назад!
– О да! И мне хватило надолго! Помнишь, каким способом она разлучила нас?
– Помню, – с горечью отозвалась Эва. – Она сунула тебе в рюкзак свой золотой браслет, а потом заявила, что ты его украла.
– Слава богу, у меня нормальные родители! – с дрожью в голосе выговорила Габриэла. – И они ни на миг не поверили в то, что я могла это сделать! Но отец тогда сказал: «Если эта сеньора может так обращаться с детьми, нашей Габинье лучше не бывать в её доме!» А через неделю мы уехали из Баии совсем! Мне было так больно, так страшно… так непонятно! И лицо твоей матушки, уж поверь, я запомнила!
– Габи, ты же знаешь, как мне жаль…
– Знаю! Она и тебе жизнь изгадила! А Обалу…
– Обалу она просто оставила в роддоме. И если бы тётя не забрала его оттуда, он бы умер.
Габи подняла смартфон подруги. Снова открыла фотографию. Уставилась на смуглое, некрасивое, испорченное оспинами лицо с резкими, как ножи, скулами, на жёсткую линию губ, на длинно разрезанные, тёмные и недобрые глаза. И молчала так долго, что Эва в конце концов забеспокоилась:
– Габинья, о чём ты думаешь?
– О том, что твой брат всё-таки дурак. Почему он не прислал мне свою настоящую фотографию? Я не хочу обидеть Ошосси, он очень хорош, но Обалу – гораздо лучше! Для меня, по крайней мере!
– Ты… шутишь?..
– Ничуть! – рявкнула Габриэла, сжав в ладони смартфон. – Сколько раз я тебе говорила, что красавчики меня раздражают?! Терпеть не могу сладкие мужские мордочки! Когда там, в Рио, я увидела фотографии Обалу… то есть, Ошосси… то чуть не разревелась! Потому что это опять оказался бы облом! Потому что это совсем не то, что я люблю!
– Но…
– Боже, какое счастье… – прошептала Габриэла, и вконец растерявшаяся Эва увидела, что по лицу подруги, искрясь в свете лампы, бегут слёзы. – Какое счастье, что он – настоящий… и – вот такой… И что он никуда не исчез… И что я не надоела ему… А я так боялась!..
Некоторое время Эва молчала. Затем медленно, осторожно подбирая слова, заговорила:
– Габинья… Я рада, что Обалу нравится тебе. Ты всегда была сумасшедшей, тут уж Мануэл, как ни крути, прав. Но у Обалу отвратительный характер, как у всех инвалидов…
– Цитируешь Альмодовара?
– Его самого! И это в самом деле так! Обалу бывает несносным, несправедливым, резким, противным, злым…
– Точь-в-точь как все люди! Как я сама!
– Брось! Тебе до него – неделя полёта! – рассердилась Эва. – К тому же – он никогда не сможет…
– Ты же говорила, что у него ВСЁ В ПОРЯДКЕ!
– Габи! – вскричала Эва. – Ты хоть представляешь себе, что такое – жить с больным человеком?!
– Знаешь что, моя дорогая?! – вскочив, завопила и Габриэла. – Я три года прожила с Мануэлом Алмейда! Он, видишь ли, тоже инвалид! Инвалид мозга, совести и порядочности! С последней – совсем худо, полностью атрофирована! И новая, знаешь ли, не вырастет никогда!
Несмотря на серьёзность ситуации, Эва рассмеялась. Злющая, растрёпанная Габриэла, раздувая ноздри и тяжело дыша, в упор смотрела на неё.
– Габи! Но послушай… Послушай меня спокойно. Я понимаю, что сейчас нет смысла с тобой спорить. Ты влюблена по уши, ни одна женщина в таком состоянии не способна соображать… а мужчина – и того хуже. Но Обалу, как ни крути, – не такой, как… как здоровые люди. С ним нельзя играть. Что будет, если через месяц… ну хорошо, хорошо, через полгода, год… Что будет, если ты поймёшь, что всё прошло? Что любви уже нет, – ведь такое же может произойти? С кем угодно это может случиться, Габинья! Что тогда будет с моим братом?! Его нельзя обмануть! Он будет ревновать, беситься, мучиться, ничего не сможет сделать, и тогда…
– Я не знаю, – глядя на подругу блестящими от слёз глазами, перебила Габриэла. – Я не знаю, что тогда будет с нами. Когда это случится – тогда и посмотрим. Но ведь этого может и не быть! Эвинья, подумай, ведь все женщины рожают детей, зная, что могут умереть от родов! И выходят замуж, зная, что муж может бросить и её, и детей! Всё на свете может случиться с нами – и в любой момент! Это жизнь! Разве не так?