Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 25)
По комнате пронёсся дружный изумлённый вздох. Эва несколькими энергичными кивками подтвердила сказанное.
– Ты хочешь сказать, дочь моя, что никогда не служила ориша? – недоверчиво переспросила мать Кармела. – Что не посвящена в кандомбле? У тебя нет духовного отца или матери, ты не посещала террейро?!
– Никогда, дона Кармела. – Габриэла была абсолютно безмятежна.
– Но как тогда объяснить то, что Йеманжа вошла в тебя? Все здесь видели, как это произошло! – Дона Кармела помолчала, не сводя испытующего взгляда с Габриэлы. Затем медленно выговорила: – Я слыхала, что так бывало… Но сама никогда не видела, – а ведь я впервые пришла на террейро в три года! Йеманжа любит тебя, дочь моя. Она танцевала в твоём теле и говорила твоими губами. Ты не хотела бы пройти обряд ийаво? Это, правда, займёт много дней и…
– Да. Я хотела бы этого, дона Кармела. – согласилась Габриэла. – О чём же говорила Йеманжа… через меня?
– Она просила людей успокоиться и довериться её воле, – в раздумье произнесла дона Кармела, перебирая на запястье красные и белые бусинки илеке Шанго. – О том, что нужно завершить дело, начатое много лет назад. И о том, что отец должен найти своих детей, даже если они не хотят этого. И я знать не знаю, что Святая имела в виду!
Габриэла кивнула. Встретившись взглядом с подругой, улыбнулась, и Эва снова удивилась этой спокойной улыбке.
– Если позволите, я приду к вам через неделю, – почтительно обратилась Габриэла к старой негритянке. – И пройду обряд очищения и посвящения. Теперь у меня уже нет выбора, я полагаю?
– Выбор есть всегда, – спокойно возразила дона Кармела. – Ориша не наказывают тех, кто не отвечает на их зов. Это не злит их, а лишь печалит, потому что напрасно отбирает время. Рано или поздно все приходят к своему ориша, но потерянные дни никто не вернёт. Поэтому я благодарю тебя за согласие, дочь моя, и жду тебя в своём доме. А сейчас тебе нужно выпить кофе, поесть и восстановить силы. Уж я-то знаю, что от тебя остаётся после того, как в твоём теле плясал ориша! Шкурка от гуявы – и только! – и она вдруг рассмеялась, звонко и искренне, как девочка, показав безупречно ровные, желтоватые от курева зубы. Улыбнулась и Габриэла. И, привстав на кушетке, протянула руку за чашкой кофе, которую внесла в комнату до полусмерти перепуганная Оба.
Через четверть часа над городом вновь гремела гроза, и потоки воды грохотали, рушась в водосточные трубы. Извилистые мечи молний скрещивались прямо над башенками церкви Розарио-дос-Претос, окатывая светом безлюдные улицы и дымящиеся края туч. Ошун сидела на смятой постели, обхватив себя за плечи, словно ей было холодно в эту душную ночь, и раскачивалась из стороны в сторону. Грозовые раскаты время от времени заглушали вопли детей, но, стоило грому умолкнуть – и назойливый детский писк свёрлами ввинчивался в мозг измученной женщины. Голые близнецы лежали на постели и, суча ногами, заливались в четыре ручья. Жанаина ещё не вернулась с террейро. Эшу не было.
– Замолчите, замолчите, замолчи-и-ите… – с закрытыми глазами бормотала Ошун. – Я больше не могу, не могу, не могу-у-у… Я сейчас выброшусь в окно… Или выкину туда вас… И всё закончится наконец!
Близнецы не умолкали. Гроза бесчинствовала. Молнии пятнали мертвенными вспышками стену. Ошун не заметила, как в этом адском грохоте на подоконнике выросла высокая фигура, и завопила от страха, когда насквозь мокрый Эшу спрыгнул на пол прямо перед ней.
– Матерь божья!!! Как напугал! Откуда ты? Макумба кончилась? Всё удалось? Ты… пропустил вперёд Йеманжу?
– Да! – гордо ответил Эшу. – И мать закатила на макумбе такое, что Нана Буруку изгрызёт себе задницу от досады! Ей теперь будет не до тебя… И успокойся: тебе не придётся за это расплачиваться, – быстро добавил он, видя, как исказилось от страха лицо Ошун. – Врата открывал я – и кто виной тому, что Йеманжа пожелала спуститься на макумбу первой и овладеть новой «лошадкой»?
– Шанго был там? – шёпотом спросила Ошун. Эшу, коротко взглянув на неё, покачал головой.
– Он не явился… Да что с твоими детьми, красотка? Почему они вопят как резаные? Ты что – не можешь их унять? Это же так просто! – Он решительно шагнул к постели и взял на руки одного из близнецов. – Та-ак, кто же это у нас – Таэбо или Каинде? Тьфу, да они же оба мокрые! Что ты за мать, женщина, если не можешь даже сменить пелёнки? Тот, у которого пиписька больше, – это же Таэбо?
– Откуда я знаю, болван?!
– Ну вот, у Таэбо больше бананчик, у Каинде – чернее орешки! Запомни это! – говоря, Эшу ловко вытаскивал из-под близнецов промокшие пелёнки и одновременно ногой выталкивал из-за кровати красный пластиковый таз. – Теперь наливаем воды… Плевать, что холодная, что сделается чёрным младенцам? Моем задницы… Тьфу, Ошун! Уже ведь даже подсыхать начало, о чём ты вообще думаешь? Где новые пелёнки? Памперсы есть? Кокосовое масло? Хочешь, чтобы у них воспалились жопы и они вообще всю ночь не спали?!
– Бесполезно… – убитым голосом сказала Ошун, наблюдая за тем, как Эшу ловко отмывает ревущих близнецов в тазу и, бурча, смазывает их кожицу кокосовым маслом. – Они будут плакать, потому что их прокляли. В них нет ни капли аше, и даже моя уходит из них, как из треснутой тарелки…
– Что за дура эта Нана Буруку! – Эшу неожиданно рассмеялся. – Расколотила родным внукам ори, сделала их похожими на… на чёрт знает кого… а причиндалы-то у них остались папашины! Ну, глянь сама на эти бананы, – вылитый же Шанго! Я бы полжизни за такой отдал!
Ошун отмахнулась – но уже со слабой улыбкой. Эшу ухмыльнулся в ответ, переложил близнецов на постель, вытер сухой пелёнкой, умело натянул на коричневые попки памперсы, нашёл в кастрюльке с остывшей водой две соски – жёлтую и красную – и сунул их в детские ротики. Затем, изловчившись, взял на руки обоих мальчишек сразу – и крик прекратился. В комнате воцарилась божественная тишина, прерываемая лишь ударами грома и шумом дождя в водосточной трубе.
– Эшу-у-у… – простонала Ошун, блаженно распластываясь на постели. – Как ты это только делаешь, малыш? Я твоя должница до конца дней…
– Я это запомню, поверь! – усмехнулся Эшу. – Тоже мне, проблема: успокоить младенцев… Ты должна знать, кому дарить эбо, если у тебя маленькие дети! За всё вот это отвечает Эшу – и больше никто!
Ошун приподняла голову и подозрительно уставилась на парня.
– Ты ведь пришёл не просто так? Тебе что-то нужно?
– Ну за кого ты меня принимаешь, детка? – поморщился он. – Я что – не могу оказать услугу жене своего брата?
– Не можешь, – убеждённо сказала Ошун, усаживаясь и отбрасывая с лица волосы. – Почему ты здесь, малыш?
– Потому что мы с тобой дружно сели в дерьмо, красотка. – Эшу осторожно, чтобы не потревожить спящих детей, присел рядом с Ошун на край постели. – И раз уж у тебя самой нет мозгов, придётся, выходит, мне думать, как всё утрясти. Ну скажи, зачем тебе понадобилось всё вывалить моей матери? Она чуть шкуру с меня не спустила! Уже схватилась за шлёпанец! Хорошо ещё, что рядом со мной в постели лежали твои дети!
– Я не нарочно, Эшу, – горестно выговорила Ошун. – Я не хотела, честное слово. Просто… просто… Ты же сам понимаешь! С этими детьми, которые как две капли воды похожи на тебя…
– Ох, женщина, замолчи… – тяжело вздохнул Эшу. – Послушай, что я могу тебе предложить. Я готов сам поговорить обо всём с Шанго.
– Ты?! – в ужасе переспросила Ошун, хватаясь за щёки и глядя на Эшу расширенными глазами. – Эшу, да ты в своём уме? Думаешь, Шанго захочет тебя слушать? Он просто убьёт тебя! Сразу же убьёт!
– Убьёт? Да ладно! За что же? – Эшу осторожно положил сопящих малышей на постель, опустился на колени перед Ошун и взял её за обе руки. – Мы с тобой оба знаем, что эти дети – его! Мы видели их сразу после рождения!
– Но… но я же… Мы с тобой… Эшу! Я же в самом деле переспала с тобой год назад…
– …потому что Шанго оставил тебя одну как раз тогда, когда тебе была нужна помощь! И кем бы я был, если бы не помог одинокой, несчастной, всеми брошенной женщине?! Ты думаешь, что изменила любимому мужу? Брось, девочка, – кто же так изменяет? – Эшу искренне рассмеялся, глядя в изумлённое и недоверчивое лицо Ошун. – Ну-ка, вспоминай, что ты мне тогда заявила? После того, как я в лепёшку расшибся, чтобы доставить тебе удовольствие? Вспомни, а?
– Я… Эшу… Я, клянусь, совсем ничего не помню…
– Зато я не забуду этого до конца своих дней! – горестно провозгласил Эшу. – Потому что ты разбила моё сердце и прикончила самолюбие! Ты сказала, что в постели я и в подмётки не гожусь твоему мужу, да-да!
– Ну знаешь ли, мой дорогой, это так и есть! – взвилась Ошун – и тут же испуганно умолкла, увидев, что один из близнецов заворочался. – И если ты вообразил себе, что…
– Вот ви-идишь! – Эшу важно помахал пальцем перед носом Ошун. – Детка, это же была просто