Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 24)
– Детка, но…
– Я помню, как бродила по пляжу и думала о том, что лучше – в море головой, чем вернуться домой… И увидела солдат, которые занимались капоэйрой. И пошла к ним. И, после того, как я уложила на песок их капитана, Огуна де Айока, четыре раза подряд, он сказал, что в Рио и Бразилиа женщин берут в армию. И все эти ребята скинулись мне на билет. И я ушла с ними на вокзал прямо с пляжа.
– Ты молодец, – тихо заметил Ошосси. – Ты вырвалась из этого дерьма. Вырвалась сама. И… вытащила меня. И других.
– Нет! Не ври! Никого! – оскалилась ему в лицо Йанса. – Никого я не вытащила, если они при первой же возможности… сразу же… Да, потому что человек такая скотина, что каждый день хочет есть! Он хочет есть – а работы нет! И дети сидят голодные! И никому никакого дела! И эти парни с холмов останутся ворьём, даже если я расшибусь в лепёшку! И в Бротасе теперь творится чёрт знает что! И это Джинга и Секо принесли туда болезнь! И они наказаны справедливо, и я теперь даже боюсь просить Обалуайе за них на сегодняшней макумбе, потому что…
– Малышка, ты не можешь отвечать за этот мир! – заорал Ошосси. – Не ты держишь его на плечах! Не ты его сделала таким! И не ты его исправишь! Переделывать можно только себя, – так говорит моя мать, и она права! За остальных ты не в ответе, местре!
– Да, я местре. Местре для этих пацанов. И я за них в ответе. – Йанса упрямо смотрела в окно. – Охотник, я буду сражаться за них. За Бротас. За тех, кто ни в чём не виноват… и за тех, кто виноват, тоже. И если Обалуайе не поймёт этого и не снимет своё заклятие, – я буду воевать с ним. Я, Йанса, хозяйка ветров и эгунов. Завтра я еду на ферму доны Энграсии. Наша Эвинья сказала, что Обалу – там. А она редко ошибается, когда дело доходит до её братьев.
Ошосси подошёл к мулатке. Жёстко, почти грубо сжал её плечи.
– Ты можешь хоть раз в жизни заплакать, как нормальная женщина?
– Если бы я только могла, Охотник… – всё тем же тусклым голосом отозвалась Йанса, не поворачиваясь к нему. – Брось. Оставь меня на минуту одну. Сейчас я приду в себя и…
– Детка, я вот иногда думаю – на кой чёрт я тебе вообще нужен? – печально спросил Ошосси. – Молчишь? Вот-вот… Завтра я еду с тобой.
– Только этого мне не…
– Я твой мужчина, Йанса! И чего я буду стоить, если не смогу помочь тебе? А сейчас… Сейчас у нас есть ещё время до макумбы. Иди ко мне!
– Ошо-осси… Ради бога… Не сейчас…
– Поверь мне, детка, это занятие лечит всё! Ну же, повернись… Посмотри на меня… И перестань шипеть, как жибойя[85]! Охотники, знаешь ли, не боятся змей: они умеют с ними обращаться! Боже, гатинья, я с ума схожу от тебя… как ты прекрасна! Нет-нет, расслабься, ни о чём не думай, любовь моя… Я всё сделаю сам…
Вечером над Баией раскинулся тревожный, пурпурно-фиолетовый, искромсанный золотыми лезвиями последних лучей закат. Прокатившаяся над городом гроза не помогла: после ливня духота сделалась лишь гуще. Сладко пахло цветущими гардениями. Около невзрачного белого здания в Бротасе, скрытого в зарослях бананов, гибискуса и огромных сейб, стояли, перегородив узкую улочку, десятка два автомобилей и мотоциклов. В наполовину крытом плотной парусиной патио было полно народа. Мужчины в белых брюках и футболках настраивали инструменты. Женщины в цветных и белых платьях носились туда-сюда с блюдами фруктов, орехов и сластей, отмахивались от вертящихся под ногами детей, которых, впрочем, всерьёз никто не прогонял. Все то и дело обеспокоенно поглядывали на небо, где вновь сходились грозовые тучи. Внутри террейро горели светильники, и свет косо падал из широкого оконного проёма на скрюченное, высохшее деревце, на ветвях которого ещё висели цветные лоскутки. Эва грустно разглядывала погибшую гамелейру. Рядом с ней стояла Габриэла в новой белой юбке и кружевной блузке, купленных накануне на Меркадо-Модело специально для посещения макумбы.
Задумавшись, Эва не сразу заметила начала служения. Когда она очнулась, атабаке уже рокотали глухо и тяжело, им вторили агого, и Мать Кармела в красно-белом одеянии и короне Шанго, с ритуальным топором в руках взошла на свой трон, а молодые жрицы одна за другой простирались перед нею ниц. Эва торопливо взяла подругу за руку и потянула к стене. Габриэла не сопротивлялась. Она жадно, с любопытством наблюдала за происходящим, покачиваясь в такт барабанному ритму и слегка переступая с ноги на ногу, как все собравшиеся. Губы её чуть заметно шевелились, с лица не сходило изумлённое выражение, но Габриэла ни о чём не спрашивала.
Впрочем, через несколько минут Эва уже не помнила о подруге. Барабанный бой привычно захватил её и понёс, волнами проходя через всё тело, пульсируя в висках и отдаваясь в сердце, раскрывая, как створки раковины, сознание… Миг – и Эва увидела Эшу – Того, Кто Всегда Приходит Первым. Он плясал у самого трона – не воин, а ребёнок, с улыбкой до ушей, в своём красно-чёрном одеянии, выделывая немыслимые коленца. Мать Кармела улыбнулась ориша, ориша улыбнулся ей. Штопором прошёлся по всему залу, взмахнул руками, сверкнул широкой, беззаботной ухмылкой прямо в лицо Эве, рассмеялся – и открыл Врата.
И сразу же барабанный ритм изменился. Стук атабаке превратился в удары прибоя о берег. Запел океан. Волны одна за другой накатывали на песок, рассыпаясь серебристой пылью. Поднималось из древних глубин голубое сияние, в котором танцевали рыбы, колыхались водоросли, раскрывались цветы кораллов и перламутровые раковины, пели крабы, осьминоги и рачки… «Приди, Йеманжа, приди, Звезда Моря, Мать Всех Вод!» – призывали голоса. Эшу с поклоном шагнул в сторону, уступая дорогу своей матери, – и Йеманжа спустилась на макумбу. И… Эва едва успела подхватить подругу, съехавшую по стене к её ногам.
Дальше всё пошло как обычно: Эва даже не успела ни удивиться, ни испугаться. Две жрицы подхватили Габриэлу, увлекли её в боковую комнату, – и через несколько минут она вернулась оттуда под многоголосое «Одойя, Йеманжа!», заглушившее на миг даже грохот атабаке. Поражённая Эва не верила своим глазам. Габриэла, её Габриэла, которая – Эва точно это знала! – никогда прежде не входила на террейро, Габриэла – дочь профессора искусств, студентка из Рио – была теперь Царицей Моря! В бело-голубом, обшитом бисером и ракушками одеянии Йеманжи она, казалось, выросла почти на метр. Круче сделались бёдра, потяжелела и округлилась, как у рожавшей и кормившей женщины, грудь. Глаза из-под жемчужной вуали сияли синью океана, блестели, как зыбкая лунная дорожка. На груди ходило ходуном тяжёлое ожерелье из раковин, на запястьях звенели серебряные браслеты с подвесками-рыбками. Габриэла танцевала, поднимая руки, словно волны, качая бёдрами, плывя по кругу как корабль под парусами, – и макумбейрос с поклонами расступались перед ней. Барабаны гремели всё сильней – и земля содрогалась под босыми ногами, и грохотали морские валы, и белая пена взлетала к серебряной смеющейся луне. Люди склонялись перед Матерью Всех Вод, и голос Йеманжи звучал спокойно и мягко, как шелест набегающих на берег волн.
– Успокойтесь, дети мои. Доверьтесь моей воле. История, начавшаяся много лет назад, должна быть завершена, – и дети найдут своего отца, даже если он не хочет этого! Священные деревья поднимаются там, где ступает Ироко, и давно умерший корень прорастёт вновь. Люди вернутся в то место, где жили и растили детей. Обалуайе снимет своё проклятье, как только поймёт, что за его боль расплачиваются невиновные!
Танцуя, Йеманжа приблизилась к Эве. На девушку смотрели сияющие, синие глаза Матери Всех Вод. Смуглое, прекрасное лицо склонилось к ней.
– Открой правду своей подруге, дочь моя. И не бойся за сердце своего брата. Боли больше не будет: она уже выпита до дна.
Эва молча склонилась перед ориша.
Вслед за Йеманжой на макумбу спустилась Йанса, от гневного крика которой сразу же задрожали стены. За ней явились охотник Ошосси, печальная Оба, красавица Эуа, – и все они танцевали, принимали подарки от своих детей и отвечали на их вопросы. Но Обалуайе, сумрачный Царь Выжженной Земли, Обалуайе, которого все так ждали, к которому взывал весь террейро, его братья и его мать, не спустился к ним. И Повелитель молний Шанго не внял отчаянным призывам. И не сошёл на макумбу.
– Габи, сердце моё, открой глаза! Как ты себя чувствуешь?
Габриэла с трудом подняла веки. Она лежала на кушетке в маленькой комнате. На низком столике горели свечи. Вокруг столпились женщины в белых одеждах ийалориша[86]. Впереди всех высилась дона Кармела с таким выражением на лице, будто в её патио совершил вынужденную посадку корабль инопланетян. Рядом с кушеткой стояла на коленях встревоженная Эва.
– Эвинья, что случилось? – недоумённо спросила Габриэла, приподнимаясь на локте. Обвела растерянным взглядом обеспокоенные лица, моргнула, встретившись глазами с доной Кармелой – и вдруг улыбнулась ей. Мать Святого ответила девушке долгим взглядом. Подойдя, присела на резную скамеечку рядом с кушеткой.
– Давно ли ты Дочь Святого, девочка моя? Где ты прошла посвящение? У себя в Рио?
– Вы ошибаетесь, дона Кармела. – Габриэла прямо и слегка взволнованно смотрела в лицо старой негритянки. – Я никогда не проходила посвящения. Я не была ни ийаво[87], ни даже омориша[88]. Сегодня я впервые в жизни пришла на макумбу как гостья!