Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 27)

– Но ведь ты понимаешь…

– Эвинья! Я ведь не из тех, кому нравится причинять другим боль! Я никогда не играла в футбол чужой любовью! И вообще – ещё неизвестно, кто из нас первый кого бросит! В Интернете, знаешь ли, полно красоток, а у твоего брата Обалу – огромный опыт виртуального флирта! Возможно, это я буду сходить с ума от ревности! А вовсе даже не он!

Но тут уже Эва опрокинулась навзничь на кровать и расхохоталась. Пламя лампы забилось, и перепуганные мотыльки лёгкими тенями кинулись прочь, в темноту. Габриэла улыбалась. Из её зеленоватых глаз на Эву смотрела Йеманжа.

Гроза бушевала всю ночь, поднимая на море пенные волны, которые с тяжёлым грохотом обрушивались на берег: Йеманжа была в ярости. Лишь под утро огромные валы утихомирились и обессиленно улеглись в заливе Всех Святых. Тучи утянулись за холмы, и перепуганная луна робко выглянула из них, залив бледным светом пустой пляж, полосу песка и бредущую по нему женскую фигуру в длинном фиолетовом одеянии. Одежда была мокрой, прилипала к ногам, и Нана Буруку не глядя одёргивала её.

– Будь ты проклята, Йеманжа… Будь ты проклята… – с ненавистью цедила она, и смотреть в её искажённое бешенством лицо было страшно, казалось, даже луне. – Ты снова влезла… Вмешалась не в своё дело! И снова за твоей спиной прячется тот, кто не стоит никакой защиты! Эта шлюха Ошун… Она ведь уже почти отдала мне ребёнка! Почти отдала! А теперь… Чем мне расплатиться с Ийами Ошоронга? Не получив обещанное дитя, ведьма отправится его искать! И непременно найдёт, – об этом ты не подумала, Жанаина?! Без ребёнка Ийами Ошоронга не вернётся в царство эгунов, и никому, даже Йанса, не под силу будет загнать её туда! И за каким дьяволом ты овладела этой девчонкой-кариокой? От неё теперь никакого толку! Ийами Ошоронга и Обалуайе остались без оплаты – а всё из-за моей дуры-сестры!

Внезапно Нана Буруку остановилась. Длинная тень побежала от её ног к чуть ворчащим волнам. Луна била сверху холодным лучом, и в её свете лицо Нана, запрокинутое к небу, казалось жестокой, торжествующей маской.

– Но я не проиграла, Жанаина, нет! Так или иначе – я добилась того, чего хотела! Шанго нет в Бротасе! Целый квартал болен, люди бегут оттуда, как крысы! Ироко почти мёртв, – и если бы не этот проклятый нож Огуна!.. Впрочем, если Ийами Ошоронга не остановится – а она не остановится! – сегодня ночью Ироко умрёт. А уже после подумаем, каким способом погасить долги… – Нана Буруку повернулась к воде и хрипло, надменно выкрикнула, – Тебе не совладать со мной, Йеманжа! Никогда! Запомни это!

Океан молчал. Тихо шуршал песок. Лунный свет беспечно плясал на волнах, растворяясь в зыбкой чёрной глубине.

Обалу проснулся от скребущего звука за окном. Сразу же повернул голову к Рокки. Тот ничком лежал на кровати у стены и, казалось, спал. Но через мгновение с постели послышался сдавленный, хриплый стон. Обалу обречённо вздохнул – и потянулся за костылями, подумав о том, что дремал не больше часа.

За окном в сером лунном свете мелькнула чья-то тень. Обалу быстро обернулся – но никого не увидел. «Снова птицы?» – подумал он. Страх холодным коготком царапнул спину.

За неделю на маленькой ферме собралось почти три десятка цапель. Обалу не мог понять, откуда они берутся: никогда прежде этих птиц здесь не водилось. Поблизости не текло рек, озёра и болота лежали далеко, маленький ручей совсем зарос… Сначала цапель было всего две, но с каждым днём прилетали всё новые и новые. Птицы часами неподвижно стояли на плоской крыше дома. Иногда, раскрыв широкие белые крылья, величаво перелетали с места на место, расхаживали по двору, ловили ящериц, совсем, казалось, не боясь близости людей. Их жёлтые, круглые глаза жадно следили за тем, что происходит во дворе, и Обалу становилось не по себе от этих взглядов. Никогда прежде он не видел, чтобы птицы вели себя так. Он даже сомневался, птицы ли это вообще. Дон Осаин тоже поглядывал на цапель встревоженно, но почему-то не прогонял их. Рокки – безмолвствовал.

Обалу до сих пор не знал, кто такой их неожиданный гость: дон Осаин упорно молчал. Обалу не решался задавать вопросы, смертельно боясь того, что старик, в свою очередь, поинтересуется: почему Обалу, а вслед за ним и Шанго вдруг объявились на ферме? Впрочем, расспрашивать Шанго всё равно было бы бесполезно: в первый же день своего приезда он закрылся в одной из верхних комнат – и выходил оттуда только по нужде. Вся галерея пропахла кашасой, и Обалу понимал: брат пьян, страшно подавлен и ни с кем не хочет разговаривать.

Дон Осаин совсем забросил свой огород и дни напролёт проводил на ферме, под манговым деревом, где обычно жарили шурраско по праздникам, а сейчас над углями кипел старый закопчённый котёл. Старик часами с задумчивым видом ходил вокруг углей, растирал в ладонях пучки сухих трав и листьев и время от времени бросал в воду щепотки порошка. Иногда туда же летели сухие ветки незнакомых Обалу деревьев, сморщенный чёрный корешок или цветы, похожие на мотыльков… Обалу почтительно следил за работой соседа, не смея задавать вопросы. Но понемногу ему становилось ясно, что старый лекарь и сам не знает, что делать.

Поначалу снадобья, казалось, помогали: Рокки приходил в себя, мог поднять голову, попить воды, даже проглотить несколько ложек супа, и сон его делался спокойным. Но ночью, когда всходила луна, он метался по постели, стонал сквозь оскаленные зубы, и, касаясь его лба, Обалу чувствовал: Рокки горит огнём. Раз за разом Обалу отдавал свою аше – но она проваливалась как в колодец.

«Что же с ним такое? Кто сосёт из него жизнь? Почему он не хочет сам себе помочь?»

На свой страх и риск Обалу попробовал было проникнуть в голову Рокки – но встретил такой яростный отпор и такую мощную стену защиты, что сразу стало очевидно: этот человек не позволит, чтобы кто-то копошился в его сознании.

Помогая Осаину, Обалу на какое-то время забывал о том, что случилось в Баие неделю назад страшной дождливой ночью. О том, что он навсегда потерял Габриэлу. О том, что Эвинья, покрывая постыдную тайну брата, больше никогда не сможет его уважать. О том, – и это было страшней всего, – что просьба Нана Буруку выполнена. И что со дня на день об этом станет известно всем. И братья, и мать догадаются, почему он, Обалуайе, Царь Выжженной Земли, сбежал из Баии и спрятался, как пальмовый жук от солнечного света. И поймут, что кроме старой бабушкиной фермы, бежать ему некуда… Каждый день Обалу слушал маленькое трескучее радио, которое, к счастью, ещё работало. В Баие началась эпидемия: об этом кричали все новостные каналы. Узнав, что это всё-таки не настоящая чёрная оспа, Обалу испытал невероятное облегчение: самого страшного не произошло, болезнь в его калебасе действительно за полвека утратила силу. Но никто, кроме Обалу, о этом не знал. Он понимал, что нужно возвращаться, – и не знал, как это сделать. О том, чтобы бросить полуживого незнакомца и дона Осаина, не могло быть и речи.

Временами Обалу чувствовал, что кто-то из братьев, а возможно, даже мать, ищет его: в голову упорно пробивалась чужая воля. Но Обалу не привыкать было закрываться, и он привычно ставил защиту. И ещё страшно жалел о том, что оставил дома айфон. Что стоило захватить его с собой? Он бы не отвечал на звонки, отключил Интернет… Но фотографии Габриэлы можно было просматривать с утра до ночи. Снова и снова видеть нежное смуглое лицо, золотистую охапку волос, открытую и смелую улыбку, зелёные, как морская вода, глаза. И пусть он больше никогда не получит ни одной строки от неё. И пусть она теперь знает, что он – беспомощный, трусливый и лживый урод. Но её лица и её сохранившихся писем у Обалу не отнял бы никто…

Но сейчас в голове Обалу не было ни одной мысли, в окне висела страшная, ледяная луна, а за стеной… За стеной слышались шаги. Ошибиться было невозможно: кто-то бродил вокруг дома странной, подпрыгивающей походкой, то замирая ненадолго, то шаркая по-стариковски, то роясь в палых листьях питангейр… Сначала Обалу подумал, что это Шанго спустился сверху в поисках еды. Но Шанго никогда не стал бы пробираться такими осторожными шагами: он всегда топал как тапир, сотрясая весь дом… Обалу подобрался, вслушиваясь в странные шорохи и сжимая свой костыль, словно пистолет. И чем больше он понимал, что звуки за стеной не похожи ни на возню броненосцев, ни на копошение енотов, тем сильнее стискивало горло ужасом.

Краем глаза Обалу взглянул на Рокки. Тот лежал вниз лицом, неподвижно, как поваленное дерево, – но в лунном свете было заметно, как судорожно сжимается в кулак его огромная, похожая на корявый сук рука. Рокки был в сознании – и от него несло страхом, как гнилью от болота. Шумно переведя дыхание, Обалу заставил себя повернуться к окну – и вздрогнул.

Круглые птичьи глаза смотрели сквозь облитое луной стекло. Огромная, в два раза больше обычной, цапля стояла прямо под окном. Она смотрела на Обалу в упор безумным, немигающим взглядом – и улыбалась. Обалу отпрянул к стене, уверенный, что теряет рассудок. Хрипло, пересохшими губами, позвал: «Дон Осаин!» – и тут же вспомнил, что старика нет здесь, что он у себя дома… Шанго дрыхнет наверху: Короля молний не разбудить шорохами под окном, даже если там шатаются призраки… А полоумная цапля всё усмехалась в пыльном окне, и Обалу чувствовал, как его засасывает в эти жёлтые глаза.