Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 21)
– С Йанса? Драться?!
– Ни больше, ни меньше! Представляешь себе, а? Ошосси им говорит – платите пятьсот долларов и деритесь со мной – не соглашаются! – Гильермо захихикал в кулак, блестя белками глаз с угольно-чёрной рожицы. – Они что – самые великие мастера Америки?! Пусть играют со мной! Я возьму всего двадцатку и, ей-богу, никого не покалечу!
– А где Йанса? – невольно улыбнулась Эва.
– Переодевается, сейчас будет. Не хочешь тоже поиграть, Эвинья? Я тебе одолжу штаны! Они у меня от брата, до шеи дотягиваются, так что…
Покачав головой, Эва присела на потрёпанную циновку у стены и приготовилась ждать.
Йанса появилась, как всегда, внезапно, ураганом ворвавшись в зал. Жгут унизанных бусинами афрокосичек реял за ней, как хвост кометы.
– Что случилось? – отрывисто спросила она.
– У нас гости, местре, – почтительно, без тени улыбки ответил Ошосси. Йанса подошла к американцам, вежливо улыбнулась. На плохом английском сказала:
– Добрый день. Любите капоэйру? Я – местре Йанса, к вашим услугам, сеньоры.
На лицах американцев отразилось крайнее изумление, на глазах переходящее в сомнение. Они возбуждённо заговорили все разом, и Эва, которая прекрасно знала английский, поняла, что гостям и в голову не приходило, что знаменитый местре – женщина. Йанса, однако, и бровью не повела. Жестом показала на эмблему школы – красную полосу ткани с кистью из конского волоса с надписью «Filhos deYansan» и спросила, угодно ли будет гостям поиграть с ними в общей роде.
Но на общую игру американцы не соглашались. Они много лет занимаются капоэйрой у себя в Детройте, они много слышали о знаменитом… о кей, о кей,
Тёмное, резкое лицо Йанса осталось непроницаемым. Внимательно выслушав гостей, она начала говорить, жестом попросив Ошосси переводить.
Местре согласна на игру, хотя капоэйра – это не драка. Она уважает своих гостей, и ей приятно, что люди в Америке интересуются бразильским искусством. Но в этой школе свои правила, и их придётся соблюдать. Гости должны начать игру вместе со всеми в общем кругу. Если кто-то вызовет их поиграть, они должны принять вызов. Местре сама пригласит их в роду, а не наоборот: таковы традиции. Никаких контактных ударов, никаких тяжёлых приёмов. Они могли бы согласиться на игру с кем-нибудь из учеников местре, и это стоило бы дешевле, но если уж им хочется сражаться с самой местре – да, это стоит тысячу долларов. Если кому-нибудь из гостей удастся во время игры коснуться местре – деньги будут им возвращены.
Американцы, сначала слушавшие недоверчиво, заулыбались – и согласились. Ухмыляющийся Гильермо повёл их переодеваться. Музыканты взяли инструменты, по залу понесся пробный стрёкот барабанов, трескучий звон пандейру[74]. Когда гости вернулись из раздевалки, игра уже началась, и в кругу из трёх десятков человек, ритмично хлопающих в ладоши, вертелись Йанса и огромный мулат Тадеу. Затем вместо Йанса вышла юная Маринья, которая носилась вокруг гиганта Тадеу, как мушка вокруг медведя, затем мулата сменил Ошосси, а смеющаяся Маринья уступила место Гильермо. Барабаны гремели, трещала агого, пел беримбау – и в какой-то миг Эва поймала себя на том, что хлопает в ладоши и раскачивается из стороны в сторону вместе с другими, подчиняясь ритму песни. Такая уж она – их капоэйра!
В круг снова ворвался Ошосси и пригласил в игру одного из гостей – мускулистого, как Рэмбо, парня с песочного цвета волосами, спрятанными под бандану. Он был выше Ошосси почти на голову, гораздо шире в плечах и, принимая вызов, снисходительно ухмыльнулся. Эва улыбнулась, вспомнив сентенцию Эшу: «Весовые категории в капоэйре, детка? Фигня! Кто быстрее – тот и король!» И сейчас Эва наблюдала за тем, как Ошосси внутри круга с упоением валяет дурака. Он двигался в десять раз медленнее, чем мог, глупо пропускал атаки и несколько раз в самый последний момент с испуганной рожей уходил в защиту. В конце концов Охотник добился своего: у американца сложилось полное впечатление того, что он держит игру под контролем и с минуты на минуту уложит на пол этого вёрткого мулата. Товарищи гринго восхищённо вопили, прыгая в кругу. Краем глаза Эва покосилась на Йанса. Та стояла с обычной безмятежной маской на лице, ритмично постукивала бакетой[75] по струне беримбау. Понаблюдав некоторое время за выкрутасами Ошосси, местре покачала головой, решительно передала инструмент Маринье и вошла в круг, разбивая играющую пару. Рода разразилась восторженными криками. Американец задвигался в джинге, Йанса взлетела в воздух… и с этого мига Эва перестала её видеть. Вместо мулатки в кругу завертелся вихрь из белых штанов, красной майки и афрокосичек. Банда[76] – кешада[77] – негачива[78] – холе[79] – бенсау[80] – армада-де-мартэлу[81] – компасу[82] – компасу… За этим взбесившимся ураганом нельзя было проследить даже взглядом – не говоря уже о том, чтобы вмешаться в стремительные, как падение воды, как порывы ветра, движения. Гринго кое-как держал оборону, уже давно забыв об атаках. Его покрасневшее лицо покрылось бисеринками пота, улыбка пропала. Йанса появлялась перед ним – и тут же исчезала, оказываясь сбоку, за спиной, внизу и – взвившись в воздух в невероятном кувырке – над головой… Да, гринго действительно умел кое-что. Но бывшая сержант мотострелкового корпуса «Планалто» была лучшей в Баие. И у американца не было шансов.
Долго мучить своего гостя Йанса не стала – и вежливо, почти нежно уложила его очень мягкой хаштейрой[83], сама же и подхватив парня в нескольких сантиметрах от пола. Тот вскочил с обиженной и сердитой физиономией – но, увидев уставившиеся на него смеющиеся рожи всех оттенков коричневого, попытался сохранить лицо и криво усмехнулся. Йанса сразу же обняла его за плечи, пожала руку, выразила серьёзное восхищение уровнем его подготовки и предложила приходить сюда каждый день. Сколько сеньоры пробудут в Баие? Две недели? Но это же прекрасно! За две недели многому можно научиться, и она не возьмёт с них ни реала, они же друзья! «Дети Йанса» будут рады видеть американских гостей у себя в школе, капоэйра – это просто игра, и все они – добрые приятели, которым есть чему поучиться друг у друга, не так ли? Ошосси переводил суховатую речь своей местре мягким, проникновенным голосом, показывая в широкой ухмылке великолепные зубы, и в конце концов американцы улыбнулись в ответ. Маринья умчалась готовить кофе для всех, а Ошосси уже показывал гостям свой коронный компасу, вертясь на бетонном полу, как ополоумевшая карусель.
– Рада тебя видеть, дочь моя. Всё-таки надумала заняться капоэйрой?
Эва подпрыгнула от неожиданности: Йанса словно соткалась из воздуха точно у неё за спиной. Но, встретившись глазами с Эвой, местре перестала улыбаться.
– Ты пришла не просто так. Что стряслось?
Эва протянула беримбау – и, заметив, как жёстко напряглись губы мулатки, испугалась:
– Йанса, в чём дело? Ты знаешь, чей это инструмент?
Недолгая пауза.
– Он мой.
Через полчаса красная «тойота» с помятым бампером летела через Бротас. Йанса вела машину одной рукой, держа в другой сигарету. Эва сидела рядом и слушала.
– Этот инструмент мне подарил местре Алуно, ученик местре Бимба[84], после того, как я победила его на «Жогас бразильерас». Пару недель назад я заметила, что с кабасой что-то не то: плохо резонирует. Посмотрела – она треснула. Зе Джинга сказал, что знаком с мастером Морейра из Амаралины и что тот починит незадорого. Я отдала ему беримбау… и вот теперь получаю его из твоих рук! Бог знает в каком виде! Я убью парня, честное слово! Он же знал, ЧЕЙ это был инструмент! Как можно было так с ним обращаться?! Да местре Бимба проклянёт меня из рая! И будет трижды прав!
– А… куда мы едем? – рискнула, наконец, спросить Эва.
– Как – куда? – изумилась Йанса. – Зе Джинга не появляется в школе уже неделю! Что ж, я сама приду к нему, раз такое дело! Кстати, дочь моя, – как к тебе вообще попал мой беримбау?
Эва рассказала, – и Йанса замолчала надолго, глядя прямо на дорогу и смоля одну за другой сигареты. За окном «тойоты» мелькали кварталы, пальмы, разноцветные киоски, остановки автобусов – а Эва тщетно старалась спрятать между колен дрожащие руки и с отчаянием думала: может быть, она сделала ошибку, придя к Йанса? Но, судя по окаменевшему лицу мулатки, что-то менять было уже поздно.
Йанса остановила «тойоту» в узком проулочке в тени рваного парусинового навеса, и дальше они пошли пешком. Чистые тротуары и аккуратные дома с высокими заборами давно остались позади. По сторонам грязной, залитой помоями улицы высились обшарпанные, облезшие от зимних дождей, покрытые трещинами, граффити и нецензурными надписями дома. На разбитых ступеньках подъездов играли полуголые дети. В пыли, вытянувшись, лежали собаки. Перекрученные жгуты электрических проводов тянулись по стенам, как лианы в лесу. Вверху на верёвках полоскалось убогое бельё. Пахло перезрелыми фруктами, гниением. Из одного окна вопил сериал, из другого – надрывно визжала женщина и орал мужчина, из третьего раздавался детский плач, из четвёртого – рёв футбольного матча… На земле валялись апельсиновые корки, обрезки кожуры, использованные шприцы и презервативы, окурки, ореховая скорлупа, смятые памперсы… Эва и прежде бывала в фавелах, но всякий раз сердце её болезненно сжималось при виде этих загаженных улиц, грязных домов, чумазых детей и сморщенных стариков с погасшими глазами. Она знала, что не в её силах исправить этот мир нужды и злобы – но от этого делалось лишь тяжелее.