Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 20)
Кое-как допив кофе, Эва вскочила с крыльца. Вернулась в дом – но лишь затем, чтобы написать короткую записку для сестры и взять из комнаты рюкзак. Через минуту она уже шла вверх по холму в сторону Ондины. Автобусы в такую рань ещё не ходили, но до дома её братьев Ошумарэ и Обалуайе можно было добраться пешком за полчаса.
Город Всех Святых дремал в розовой тишине утра. Серебристая вереница облачков спешила по небесной трассе в сторону океана. Неподвижно застыли сейбы и бананы. Свешивались через ограды ветви кротонов и манго. Мимо Эвы проехал разноцветный автобус: туристы возвращались с экскурсии «по ночной Баие». За автобусом протащился разбитый, обшарпанный «фиат», из которого высунулась и подмигнула Эве сонная чёрная физиономия: знакомый «кот» развозил по домам после рабочей ночи своих девочек. И спящая улица снова опустела.
Калитка оказалась заперта. Несколько минут Эва терпеливо жала на кнопочку звонка, но не слышалось ни ответа из домофона, ни щелчка замка. Эва знала, что Марэ до сих пор находится на фестивале современного искусства в Рио. Но Кика, смешливая девчонка-негритянка из Бротаса, единственная прислуга в доме братьев, кухарка, горничная и медсестра в одном лице, обычно в это время уже вовсю распевала на кухне, готовя завтрак. Эва в последний раз нажала на звонок – и решительно полезла в рюкзак за ключами. В конце концов, войти сюда она имела право без всякого звонка и в любое время!
В большом дворе с бассейном и плодовыми деревьями было пусто.
– Кика! – на всякий случай позвала Эва, хлопая в ладоши. – Кика, доброе утро! Ты здесь?
Никто ей не ответил. Из зарослей питангейр донёсся насмешливый скрип попугаев. Это означало, что служанка ещё не пришла: обычно рабочий день Кики начинался с того, что она с воплями и проклятьями изгоняла аратинг и ларанжейр из ветвей садовых деревьев, уверяя, что эти крикливые твари не столько едят, сколько портят фрукты. Забеспокоившись, Эва прошла к бассейну. Увидела позеленевшую воду, на поверхности которой островками плавали сухие листья, плоды, птичьи перья и лиловые цветы, осыпавшиеся с жакаранды, – и тревога её выросла до невероятных размеров.
Входная дверь оказалась заперта. У Эвы дрожали руки, когда она отыскивала на связке нужные ключи и, от волнения не попадая в скважины, торопливо открывала все четыре замка. «Успокойся… Все двери заперты, значит – не бандиты… Но что же могло случиться, где же Кика? Где Обалу?!»
В огромном холле было пусто, и Эва облегчённо перевела дух: она уже успела нарисовать в своём воображении мёртвое тело и лужу крови на полу.
– Кика! – уже в полный голос закричала она, и голос её гулко отозвался от стен. – Кика! Обалу-у! Где вы?
Никто не отозвался. Эва швырнула в угол рюкзак, сбросила шлёпанцы и босиком помчалась на кухню.
Там было чисто и прибрано: Кика не терпела беспорядка в своём царстве. Но, едва войдя, Эва почувствовала отвратительный запах тухлятины. Стоило ей подойти ближе, как из большой хромированной раковины, жужжа, взвились к потолку мухи и летучие тараканы. Зажав нос, Эва бросилась открывать окно и размахивать полотенцем. Когда насекомые были изгнаны, она увидела в раковине остатки их пиршества: большой, безнадёжно протухший кусок говядины. Разглядев его, Эва пришла к выводу, что мясо испортилось несколько дней назад. Очевидно, Кика вытащила его из морозилки, чтобы приготовить на другой день… Кое-как прихватив мясо полиэтиленовым пакетом, Эва отправила его в мусорное ведро и кинулась в комнаты.
В комнате Обалу – пустота. Большой компьютер выключен. Книги аккуратно сложены в несколько высоких стопок. Вбежав, Эва споткнулась обо что-то, больно резанувшее её по щиколотке, и, ахнув, остановилась. На полу лежал беримбау. Рядом с ним валялись два пистолета.
Эве приходилось держать в руках оружие: трудно было избежать этого, имея в братьях троих уличных королей и одного полковника военной полиции. Повертев в руках пистолеты, Эва убедилась, что они – старые и не заряженные. На всякий случай она сунула оружие в свой рюкзак. Затем взяла в руки беримбау.
Он оказался сломанным: глубокая продольная трещина тянулась по верге и тыква-кабаса была расколота. Эва изумлённо разглядывала инструмент, понимая, что он неуместен в этом доме ещё больше, чем оружие. Ни Марэ, ни Обалу никогда не интересовались капоэйрой. Осторожно положив испорченный беримбау на край стола, Эва осмотрелась.
Она увидела белёсые островки высохшей воды на полу. Какие-то рассыпанные семена и растительную труху. За дверью обнаружился старый, потрёпанный красный мужской шлёпанец сорок пятого размера. Инвалидное кресло Обалу стояло у окна, но костылей нигде не было видно. Зато из-под стола Эва извлекла пустой калебас – серый от времени, бугристый, с сухой землёй, забившейся в трещины, со стёртым орнаментом. Там же валялась соломенная пробка. Ничего не понимая, Эва положила эти вещи рядом с беримбау. В полной растерянности отошла к окну – и увидела телефон. Чёрный «Galaxy» Обалу лежал на подоконнике. Он был полностью разряжен.
Эва снова выбежала в холл. Стационарный телефон на низеньком столике у двери мигал красным огоньком. Эва увидела одно оставленное сообщение. Не задумываясь, она нажала кнопку воспроизведения, и звонкий, встревоженный голос Кики хлынул из динамика:
«Сеньор Обалу, почему вы не берёте трубку? Включите телефон, я же беспокоюсь! Если вы обиделись, то, видит бог, у меня в мыслях не было вас расстраивать! И вообще-то я хотела сказать, что приду сегодня только к вечеру! Уж простите, но голову и всё тело так ломит, что сказать нельзя! Да я ещё и в пятнах вся каких-то, как последняя лягушка из канавы! Уж не порчу ли вы на меня наслали, мой сеньор? Но к завтрашнему дню я отлежусь и буду снова вся ваша, обещаю! Возьмите же трубку, сеньор Обалу, с вашей стороны это сущее свинство! Сеньор Марэ уволит меня из-за ваших фокусов! А куда мне тогда деваться? У меня на шее четыре сестры и отец! Где я найду работу, вам, конечно же, не интересно? Мне что, идти на панель по вашей милости? Я не для этого почти три года ходила в школу, скажу я вам! И если вы себе вообразили, что…»
Сообщение прервалось. Эва даже не смогла улыбнуться. Взглянув на дату сообщения, убедилась, что Кика пыталась дозвониться до Обалу почти неделю назад. Ровно день спустя после того, как она, Эва, отправила брату роковое письмо…
«Господи, что же произошло? Что Обалу вбил себе в голову? Куда он ушёл из дома? Один, на костылях, с разбитым сердцем… Но что же я могла, что должна была сделать? Как поступить?..»
Глядя на телефон, Эва вдруг поняла, почему Кика больше не пришла. Заболела? Да! Конечно! Ведь она из Бротаса! Снова эта «оспа», будь она проклята…
Силясь успокоиться, Эва снова взяла в руки беримбау. Её познания в капоэйре были небольшими, но отличить настоящий инструмент от сувенирной поделки для туристов она могла. Беримбау, который она держала в руках, был «гунга» – большим. Старую вергу обматывал у одного основания кожаный, потрескавшийся от времени ремешок вишнёвого цвета, а на торце поблёскивало тонкое, хорошо наточенное лезвие. Музыкальный инструмент в любой момент мог сделаться смертельным оружием. Так делали беримбау в давние времена, когда капоэйра ещё не стала игрой, когда она несла смерть и была запрещена, а её мастерам приходилось защищать себя от полиции. Эва понимала, что сейчас в её руках старый, очень почтенный инструмент, святыня и гордость для хозяина. Как вышло, что он валялся здесь сломанным, с расколотой кабасой? Кто так спешил покинуть дом, что бросил такую ценность? Кем приходился этот человек Обалу? Ему ли принадлежали оба пистолета и красный шлёпанец? Вопросов было много, ответов – ни одного. Впрочем, насчёт беримбау, по крайней мере, было у кого спросить.
Школа капоэйры «Дети Йанса» представляла собой бетонную крышу на бетонных же столбах в переулке Бротаса. Вокруг росли пальмы, бананы и огромная жабутикаба, ствол которой был покрыт чёрными, лоснящимися ягодами, уже наполовину объеденными юными учениками Йанса. Во внутреннем дворе, где обычно отдыхали после тренировок и играли на инструментах, росло большое манговое дерево, дающее густую тень. Ещё с Рио-Бранко Эва услышала вкрадчивое постукивание барабанов и низкое, осиное зудение беримбау. Несмотря на ранний час, капоэйристы Йанса уже собрались.
На тротуаре у школы стояло жёлтое такси с поднятыми, несмотря на духоту, стёклами. Водитель – светлый мулат в теннисной майке – сидел внутри, с опаской поглядывая на стоящих тут и там в лениво-непринуждённых позах аборигенов квартала. «Туристы приехали!» – догадалась Эва, помахав рукой знакомым и проходя в патио.
Войдя, Эва сразу же увидела Ошосси. Тот увлечённо болтал по-английски с четырьмя белыми мужчинами в гавайских рубашках. Остальные члены школы в возрасте от четырёх до тридцати лет стояли вокруг, напряжённо вслушиваясь в поток малознакомых слов. Йанса нигде не было видно. Эва потянула за майку восьмилетнего негритёнка.
– Гильермо, что случилось?
– А, Эвинья, приехала, наконец… – Гильермо, приподнявшись на цыпочках, по-взрослому и очень нежно чмокнул девушку в щёку. – Вот, явились какие-то грингос, занимаются, понимаешь ли,