Анастасия Дробина – Невеста Обалуайе (страница 18)
С минуту Ошун в ужасе смотрела в бесстрастное лицо Нана Буруку. А затем рухнула на колени.
– Нет… Нет! Нет! Что угодно, но не это! Не трогай моих детей! Не прикасайся к ним! Я больше никогда не встану у тебя на пути! Я прошу прощения за всё, что сделала! Я уеду из Баии, увезу детей, и ты больше никогда обо мне не услышишь! Я сделаю всё, что ты прикажешь, всё, слово ориша Ошун, – но не забирай моих детей! Прошу тебя! Прошу!
Нана спокойно, задумчиво смотрела на рыдающую у её ног женщину.
– Ты сделаешь то, что я хочу, Ошун?
– Всё, что ты хочешь! Да! Всё, что ты хочешь!
– Хорошо. Услуга за услугу, девочка. Если ты выполнишь моё условие, одного малыша я оставлю тебе. Второго заберу. Уж прости, но он мне нужен для дела.
Ошун с ужасом закрыла лицо руками.
– Слушай меня очень внимательно, Ошун: реветь продолжишь, когда я уйду. Завтра моя дочь Эва приведёт на террейро в Бротасе свою подругу – эту кариоку Габриэлу. Завтра на террейро день Ошун. Барабаны будут греметь в твою честь. И во время макумбы ты должна будешь спуститься к Габриэле и овладеть ею. И после этого ты сделаешь с ней то, что прикажу тебе я. И, разумеется, никто не должен об этом узнать. Ты согласна? Тогда я удовольствуюсь лишь одним твоим сыном. С другим можешь делать что хочешь.
Ошун, не отвечая, плакала навзрыд. Нана Буруку наблюдала за ней с брезгливой улыбкой. И отпрянула от неожиданности, когда Ошун вдруг, вскочив, выпрямилась во весь рост, отбросила с мокрого лица волосы и истошно завопила:
– Дона Жанаина! Одойя, одойя, одойя, Йеманжа, аго!!!
С треском распахнулась, сорвав хлипкий замок, входная дверь. В комнату ворвался солёный и влажный океанский бриз. От яростного ветра забилась и захлопала кружевная занавеска. Остро запахло водорослями. Глухие, тяжкие удары волн, мешаясь с грохотом барабанов, заполнили маленькую комнату, – и на пороге выросла Йеманжа – Мать Всех Вод. В её полных гнева глазах билась и пенилась буря, дымилось чёрное грозовое небо. И в голосе ориша рокотали и вставали на дыбы страшные волны.
– Ты?! Здесь?! Отойди от моей дочери! Прочь отсюда! Как ты осмелилась войти в мой дом, Нана Буруку?!
Ошун, схватив детей и с ногами взлетев на кровать, завизжала от страха. В ушах её гремели океанские валы, свистел и ревел ураган, хлопья солёной пены хлестали в лицо. Ошун видела, как Нана Буруку надменно выпрямилась и подняла тёмное, цвета первородной глины лицо с тёмными ямами глаз и узкой расщелиной презрительного рта. Рёв ветра заглушил барабанный вой. Огромная волна вознеслась к небу, закрыв расколотую луну чудовищным гребнем пены. И Ошун, слабо прошептав что-то умоляющее, лишилась сознания.
…– Девочка моя, очнись! Ради бога, приди в себя! Всё хорошо!
– Дона Жанаина… – простонала Ошун, не открывая глаз. – Дона Жанаина… Что вы сделали?
– Всего лишь выкинула из дома вверх тормашками мою потаскуху-сестру. – Жанаина сидела на смятой постели рядом с Ошун, держа голову молодой женщины на своей груди. Поймав испуганный взгляд невестки, она вдруг довольно усмехнулась. – Не поверишь, сколько лет я об этом мечтала! Чего Нана хотела от тебя, девочка? Что ты успела ей пообещать?
Ошун молчала, зажмурившись. И вдруг вскочила на ноги с придушенным воплем:
– Дети! Мои дети, где они? Почему так тихо?!
– Таэбо и Каинде спят, – спокойно отозвалась Жанаина. – Спят в моей комнате. Я положила их к Эшу.
– К Эшу?..
Жанаина тихо рассмеялась: в полумраке блеснули зубы, рыбкой сверкнула серебряная подвеска серьги.
– Разве ты не знаешь, малышка Ошун? У моего Эшу на руках умолкает любой ребёнок[71]! Даже с больным животиком! Даже с зубами, которые режутся ночь напролёт! Помнишь, два года назад малыш соседской Тетиньи проглотил рыбью кость и вопил как резаный на весь квартал? Эшу, слава богу, оказался дома, взял его на руки – и несчастный ребёнок сразу же умолк, а через минуту – уснул! И спал до самой больницы, пока доктор, благослови его Святая дева, не вытащил кость…
– Так Эшу – здесь?.. – пробормотала Ошун.
Жанаина внимательно посмотрела на неё. Затем задумчиво сказала:
– Пойду-ка я сварю кофе. Ночь, вижу, будет дождливая…
Тёплый ливень барабанил по черепичной крыше. Душная декабрьская сырость входила в открытое окно. В маленькой кухне Жанаины пахло кофе. На круглом столе, покрытом потёртой голубой скатертью, стояли чашки, бутылка с молоком, керамическое блюдо с нарезанными плодами манго, тарелка со свежим кокосовым печеньем. Между сахарницей и кофейником, брезгливо обходя крошки, не спеша разгуливал серый палочник. За ним с подоконника жадно следил маленький геккон. В большой розовой раковине, заменявшей пепельницу, лежали несколько окурков.
– Клянусь вам, я не лгу, дона Жанаина, – сдавленно говорила Ошун. Она обречённо смотрела в стену, на щеках её белели дорожки высохших слёз. – Мой Шанго ни в чём не виноват. Да и Эшу тоже… Я не хвастаюсь, нет, – но, когда ориша Ошун предлагает свою любовь, ни один мужчина не в силах отказаться. Вы же знаете это.
Жанаина молчала. Её лицо казалось спокойным. Прямо перед ней на столе сидел большой вагалуми[72] с горящими огоньками на спинке. Женщина время от времени легонько касалась его пальцем, и брюшко светлячка загоралось зеленоватым светом, а сам вагалуми угрожающе подскакивал. Казалось, ничто на свете не занимает сейчас Жанаину более прыжков рассерженного насекомого.
– Дона Жанаина! – прошептала, наконец, Ошун. – Почему вы молчите? Скажите мне хоть что-нибудь…
– Я думаю, дочь моя, – медленно отозвалась Жанаина. – Думаю о том, зачем моей сестре понадобились твои малыши. Нана никогда не были нужны даже её собственные дети! Она так и не поняла, для чего их рожают! Если бы не Ошала – ни Обалу, ни Марэ, ни Эвинья не дожили бы до своего рождения: Нана избавилась бы от них в больнице, как последняя гринга! Про Оба и говорить нечего… А теперь ей зачем-то так понадобился младенец, что она вытащила на свет эту прошлогоднюю историю с тобой, Эшу и Ошосси[73]?
– Так вы… Вы всё знали, дона Жанаина? – со страхом спросила Ошун. – Но как же… Вас же тогда не было в городе! Вы были в Рио на празднике Йеманжи и…
– …и вернулась. – Жанаина по-прежнему осторожно трогала пальцем светлячка. – И увидела своих сыновей! А когда и Огун, и Эшу, и Ошосси улыбаются, как ангелы у алтаря, и хором уверяют, что
– Что?.. – Ошун в ужасе покачала головой. – И Шанго смог… рассказать… вам?!.
– Видишь ли, дочь моя… – Жанаина грустно улыбнулась. – Мой сын Шанго – не святой, что и говорить. Но он никогда не лжёт. И если ему задают прямой вопрос, он даёт прямой ответ. И так уж вышло, что мне известно о том, как год назад тебя понесло к эгунам в Пернамбуку. И кто тебе в этом помог, и какую ты заплатила цену. Об Эшу, правда, Шанго, не знал. И, к счастью, не догадался, что никто другой не смог бы пропустить тебя в мир эгунов без разрешения Йанса.
Ошун, беззвучно охнув, закрыла глаза. Чуть погодя хрипло выговорила:
– Я знаю, я просто шлюха, дона Жанаина. Вы можете выгнать меня из дома и поискать своему сыну женщину получше. Думайте про меня всё, что хотите: я это заслужила. Но я клянусь вам, клянусь всем святым, что Таэбо и Каинде – дети Шанго!
– Боже, это же само собой! – Вагалуми, наконец, смирился со своей судьбой и свалился на пол. Жанаина, наклонившись, подняла уставшего светлячка, покачала головой и, приподняв занавеску, выпустила его в сырую мглу ночи. – Не забудь, девочка, я сама приняла у тебя роды! Я видела близнецов своими глазами сразу же после их рождения!
– Но почему же… Почему же сейчас… Почему же они стали так похожи на Эшу?! Они даже улыбаются, как он! Плачут – и улыбаются, как Эшу! Я не могу на это смотреть! Мне страшно, дона Жанаина, – но я не могу видеть собственных детей!
– Это – колдовство моей сестры Нана! – На короткое мгновение лицо Жанаины превратилось в застывшую маску, и у Ошун по спине побежали мурашки. «Святая дева… Как же они всё-таки похожи, эти сёстры!»
– Ори Таэбо и Каинде расколото. Они плачут, потому что в их головы вошло безумие. Нана сделала страшное дело, испортив души детей… Она перешла все границы! Она так ничему и не научилась! Ей по-прежнему мало, мало, всего мало! Мало того, что она забрала моего мужа! Оставила без отца моих сыновей! Разбила детство Оба, Марэ и Эвиньи! Отравила старость нашей матери! А Рокки? Что она сделала с ним?!
– Рокки?.. – непонимающе переспросила Ошун. – Кто это?
Но Жанаина лишь мельком взглянула на неё.
– Это всё старые-старые истории, девочка моя… Скучные и неважные. А сейчас важно то, что моя мерзавка сестра не побоялась навести свою порчу на Божественных близнецов! И, видит бог, этого я ей не прощу! Боже мой, как Шанго мог отказаться от благословения своего отца? Если бы Ошала благословил Таэбо и Каинде, никакое колдовство не смогло бы навредить им! Даже Нана не сумела бы ничего сделать! Она никогда не была сильнее Ошала, никогда… – Жанаина покачала головой. Надолго задумалась, глядя в окно, за которым, тихий и вкрадчивый, шелестел дождь.
– Дона Жананина… – осмелилась нарушить молчание Ошун. – Но… что же мне теперь делать? Что будет с моими детьми? Со мной? С… Шанго?
Жанаина повернулась к ней. Ошун увидела синие глаза в сетке усталых морщин. Мягкую, спокойную улыбку.