Анастасия Дес – Я попала в рабство к демонам на 1000 лет (страница 9)

Это ощущение было таким новым, что я почти испугалась. Кайрос заметил раньше, чем я сама успела осмыслить.

— Что? — спросила я резко.

— Ничего. Просто ты впервые не прячешь подбородок.

— Может, устала быть удобной.

— Хорошее начало.

Мы ещё долго ходили по куполу. Он показывал мне архивный двор, храмовую стену, где вписывали имена умерших бездушных, зал регистрации переходов, лавку, в которой за огромные деньги продавали земные предметы, случайно унесённые через границу миров. Там, за стеклом, я увидела плеер, детскую пластиковую машинку, школьный дневник, свадебную фату, куртку с надписью на английском и эмалированную кружку в красный горох. От последней у меня подкосились колени сильнее, чем от любого демонического зрелища.

— Нельзя, — тихо сказал Кайрос ещё до того, как я попросила.

— Почему?

— Потому что ты пока не знаешь, кто за это заплатил.

Правильный ответ. Почти милосердный. И всё же мне хотелось его ударить.

Возвращаясь во дворец, я уже не смотрела под ноги. Стеклянный мост всё так же висел над городом, столица всё так же дышала тысячей частных жизней, а багровая глубина сверху всё так же не обещала ничего человеческого. Но что-то во мне за эту прогулку сдвинулось. Раньше Империя была для меня комнатой насилия. Теперь она стала миром. А любой мир опаснее клетки, потому что в нём однажды можно захотеть не только выжить, но и что-то изменить.

Глава 6. Первый закон

К третьей неделе я уже поняла несколько вещей. Главная из них — тело приспосабливается раньше убеждений.

Я всё ещё ненавидела дворец, не признавала его закон, не переставала считать себя похищенной. Но уже безошибочно различала, по какой лестнице воздух всегда холоднее, в каком коридоре по вечерам сильнее пахнет серой, а где — книгами и маслом для оружия. Знала, в какое время Иллира приносит еду, когда в библиотеке меньше всего свидетелей, на каком участке галереи тени-стражи машинально замедляются, потому что там плохо видят нижний ярус. Даже страх со временем менял форму: из тупой, круглосуточной паники превращался в внимательное распределение ресурсов.

Я запоминала каждого из Шестерых уже не как кошмарную массу, а как отдельный климат. С Люцианом комната всегда становилась теплее, чем должна, и это тепло раздражало самим своим намёком на телесность. Его присутствие пахло дымом, металлом и чем-то приторно-сладким, как у вина, которое пьёшь с опасным удовольствием. Малхус приносил с собой сухую прохладу тренировочных залов, льняных бинтов и стали. Возле него пространство собиралось в прямые линии, даже если он просто молчал у стены. Эзра, наоборот, казался обманчиво мягким: бумага, тёмное дерево, чернила, слабый запах трав и то почти физическое ощущение, будто рядом с ним воздух состоит из слоёв смысла. Веридис пахла белым воском и чем-то медицинским, слишком чистым для живого мира. Тень не пах ничем. Это отсутствие запаха пугало сильнее многих присутствий. А Кайрос — дождём по камню и временем, если у времени вообще может быть запах.

Может быть, поэтому мне всё труднее было делить реальность на простые ячейки. Ад не был только местом моего унижения. Он ежедневно лез в кожу подробностями. Вечером над внутренними садами раздавался странный птичий крик, напоминающий металлический скрип. По утрам слуги мыли полы настоем, который оставлял горький травяной след. Иногда по коридорам проходили младшие фейри в ярких накидках, как студенты на слишком дорогом кампусе, и хохотали так по-человечески, что меня буквально прошивало бешенством. Не потому, что они смеялись. Потому, что мир, купивший меня как вещь, позволял себе выглядеть живым, уютным и разнообразным.

Именно тогда я впервые начала подозревать, что выживание — не единственная задача. Есть ещё одна, куда опаснее: не дать чужой сложности превратиться в оправдание. Не перепутать сложность с невинностью. Не решить однажды, что если здесь пекут хлеб, растят детей, читают книги и умеют смеяться, значит, всё остальное можно терпеть. Нет. Красота и быт не отмывают систему. Они только делают её убедительнее.

Во-первых, в Тёмной Империи невозможно спрятаться за незнание. Даже стены здесь слушали. Даже книги помнили, кто к ним прикасался. Даже воздух, казалось, хранил отпечатки сказанных слов.

Во-вторых, дворец очень быстро учил распорядку, если распорядок поддерживался угрозой.

Я вставала с рассветом — условным, потому что настоящего солнца здесь не было, — завтракала с Иллирой, потом шла к Кайросу. Он заставлял меня переписывать руны, читать фрагменты Древнего Контракта и повторять правила, пока я не начинала ненавидеть их не только сердцем, но и мышечной памятью.

После этого был зал Малхуса, где он учил меня держать корпус, уходить от удара, падать без перелома и смотреть в лицо боли до того мгновения, пока она ещё только угроза, а не факт.

Вечером — библиотека. Там меня ждал Эзра. Иногда молча. Иногда с книгой на столе. Иногда с иллюзией, которую он разворачивал над страницами: то карту миров, то древнее дерево Контракта, то процесс заключения междомовых клятв.

Тень появлялся редко. Но после его визитов мне либо снились мама и двор, либо не снилось ничего. И я не знала, что хуже.

Люциан, наоборот, появлялся слишком часто. В коридорах. На балконах. У фонтана. В тренировочном зале. Он не прикасался, не нарушал правил впрямую, но всё время был рядом ровно настолько, чтобы я помнила о грядущем ритуале через год.

— Ты смотришь на меня, будто хочешь убить, — сказал он однажды, когда я застала его сидящим на перилах в зимнем саду.

— Это не желание. Это планирование.

Он рассмеялся.

— Вот за это я и люблю нулевые миры. Вы называете ненависть почти поэтическими словами.

— А вы называете насилие удовольствием.

Улыбка медленно сошла с его лица.

— Ты всё время ждёшь, что я сорвусь.

— А ты всё время проверяешь, насколько близко можешь подойти, не переступив черту. В чём разница?

Он спрыгнул с перил и остановился прямо передо мной.

— В том, что я умею ждать. И в том, что Контракт запрещает мне брать тебя сейчас.

— Тебе запрещает закон. Не совесть.

— Совесть у инкубов вещь переменчивая.

— Значит, я правильно тебя ненавижу.

В чёрных глазах Люциана вспыхнул алый отсвет.

— Ненависть — удобное чувство, Алиса. Оно почти не отличается от желания, если не знать вкуса обоих.

Я размахнулась и ударила его по лицу.

Не сильно. Скорее от злости, чем с расчётом. Но пощёчина прозвучала звонко.

Сад вокруг нас замер.

Я ожидала чего угодно: вспышки ярости, смеха, мгновенного наказания. Но Люциан только медленно повернул голову обратно и коснулся щеки кончиками пальцев.

— Вот теперь, — сказал он тихо, — я действительно начну ждать наш первый год.

Он ушёл прежде, чем я успела ответить. И именно это было хуже всего.

Потому что я поняла: моего страха ему недостаточно. Его интересовало сопротивление.

Первую настоящую трещину в фасаде дворца открыла мне Веридис.

Она вызвала меня к себе на исходе месяца, и даже Кайрос, услышав, куда меня приглашают, нахмурился.

— Не пей ничего, что она даст, если не хочешь узнать слишком много о себе, — сказал он, листая очередной свод законов.

— Это предупреждение или шутка?

— С Веридис оба варианта часто совпадают.

— Почему вы её терпите?

Кайрос не сразу ответил.

— Потому что Дом Шестерых держится не на дружбе. На балансе. Веридис нужна нам так же, как мы нужны ей. Пока.

— А мне она зачем?

— Чтобы понять, какая именно из твоих слабостей покажется ей самой удобной.

Покои Веридис были белыми.

Не светлыми. Не серебряными. Именно белыми — болезненно, стерильно, как в больнице или морге. Пол, стены, мебель, занавеси. Даже огонь в камине казался не золотым, а бледным. На этом фоне зелёные глаза Веридис сияли почти неестественно.

Она сидела за маленьким столиком, на котором стоял фарфоровый чайник и две чашки.

— Садись, — сказала она.

На этот раз я села без спора. Иногда послушание позволяло дольше выбирать, когда именно начинать битву.

— Ты учишься быстрее, чем я ожидала, — произнесла Веридис, наливая чай. — Обычно люди ломаются о сам факт чужого мира. Ты же уже пытаешься искать союзников.

— Я ищу способы выжить.

— Это одно и то же.

Она пододвинула ко мне чашку.