Анастасия Дес – Я попала в рабство к демонам на 1000 лет (страница 8)

— Зачем спрашиваешь?

— Потому что с теми, кто боли не боится вовсе, работать бесполезно. Они безумны или лгут.

— А ты, значит, собираешься со мной работать?

— Если хочешь выжить — да.

Он поднялся и кивнул в сторону тяжёлой двери в конце галереи.

За ней оказался тренировочный зал. Каменные стены, песок, столбы, цепи, оружейные стойки. У меня внутри всё сжалось.

— Нет.

— Не для пыток, — сказал Малхус. — Для защиты.

— Ты Палач.

— Именно поэтому я знаю, как люди ломаются. И как не дать им сломаться слишком быстро.

Это был извращённый, страшный и всё же странно рациональный довод.

— Почему ты вообще мне помогаешь?

— Потому что Веридис уже ждёт, когда ты начнёшь просить о милости. Потому что Люциан считает тебя вызовом. Потому что Кайрос видит в тебе политическую ось будущей войны. А я ненавижу смотреть, как кто-то идёт на бой босиком.

Он бросил мне короткий деревянный жезл.

Я поймала неуклюже, чуть не выронив.

— Что мне с ним делать?

— Для начала научиться держать равновесие.

Так начались мои дни во дворце.

Позже я научилась различать их по запаху, по шагам, по тому, как каждый из Шестерых носил собственную силу. Тогда же всё сливалось в один сплошной кошмар, населённый красивыми, опасными, слишком уверенными в себе существами. Но даже страх не мог отменить наблюдательность. Люциан двигался так, будто воздух сам раздвигался перед ним. Его красота была не мягкой, а режущей — тёмные волосы, кожа в рубцах, крылья, которые невозможно было принять за украшение. Малхус казался собранным из прямых линий и дисциплины: короткие светлые волосы, крепкая шея, тяжёлые руки, лицо человека, который давно разучился тратить мимику впустую. Эзра выглядел слишком тонко для этого мира, как если бы библиотека попыталась принять человеческий облик и не удержалась от искушения сделать его опасно красивым. Веридис была белизной на фоне кровавого камня, хирургическим холодом, которому зачем-то выдали идеальное лицо. Тень вообще не укладывался в человеческий опыт; его нельзя было назвать уродливым или прекрасным, потому что отсутствие лица ломало сам механизм оценки. И Кайрос — самый опасный не потому, что страшнее, а потому, что рядом с ним разум впервые позволял себе перепутать контроль с безопасностью.

Я долго ненавидела себя за то, что замечаю такие вещи. Казалось, будто само внимание к чужой красоте — уже форма капитуляции. Но выживание редко бывает нравственно безупречным. Когда тебя выбрасывают в незнакомый мир, наблюдательность становится тем же, чем у зверя служит слух. Я запоминала не для того, чтобы любоваться. Я запоминала, чтобы понимать, кто как смотрит, кто как врёт, кто как держит паузу перед ударом и у кого из них в голосе звучит не только власть, но и усталость.

Со временем я научусь различать даже природу собственной опасливости рядом с каждым из них. Люциан будил телесный страх — быстрый, горячий, почти звериный. Веридис — холодный страх перед тем, кто умеет превратить тебя в эксперимент и назовёт это порядком. Малхус пугал болью как инструментом. Тень — возможностью однажды перестать узнавать собственное лицо изнутри. Эзра — соблазном перепутать понимание с доверием. Но рядом с Кайросом опасность была другой, самой тягучей: около него страх впервые начинал походить на выбор, а выбор — на добровольную близость. Для пленницы это почти всегда страшнее открытой угрозы.

Ночь — Тень, который приходил иногда без предупреждения и проверял, не расползаюсь ли я внутри.

Утро — Кайрос, который заставлял запоминать карту дворца, имена Домов, строки Контракта и базовые руны.

День — Малхус, учивший стоять так, чтобы тебя нельзя было повалить с первого толчка, и дышать так, чтобы страх не управлял руками.

Вечер — библиотека, где Эзра однажды просто сел напротив меня, протянул книгу и сказал:

— Если собираешься жить здесь долго, лучше знать, где именно ты оказалась.

Я подняла на него глаза.

Под капюшоном скрывалось красивое, почти человеческое лицо. Слишком красивое, как бывает у вещей, созданных не для доверия, а для соблазна доверять.

— А если не собираюсь?

— Тогда тем более читай быстрее.

В книге было о нашей вселенной. О Хаосе, Пустоте, Светлых мирах, Империи, Древнем Контракте. Обо всём, что на Земле считалось бы мифом.

Я взяла книгу.

Эзра сел в кресло у камина и больше не сказал ни слова.

Так у меня появилось ещё одно оружие.

Знание.

Глава 5. Город под стеклом

Через месяц после аукциона Кайрос впервые вывел меня за пределы западного крыла.

Не одну, конечно. Со мной шли две тени-стражи, сам Кайрос и ещё какая-то молчаливая служительница Совета, призванная зафиксировать, что Дом Шестерых соблюдает предписания по обращению с нулевым источником. Но, когда за нами закрылась внутренняя решётка и передо мной открылся верхний мост к городу, я всё равно испытала почти физический толчок свободы. Краткой, контролируемой, чужой — но всё же свободы. После недель внутри нескольких галерей даже воздух за пределами крыла казался иным.

Столица Тёмной Империи лежала ниже дворца слоями, как срез гигантского улья. Верхние ярусы принадлежали Домам: башни, мосты, купола, стеклянные галереи, сады, библиотеки, суды и храмовые площадки. Ниже начинались рынки, мастерские, казармы, кварталы прислуги, трактиры, дома ремесленников и те районы, где чужаки вроде меня должны были бы чувствовать себя особенно лишними. Ещё ниже, далеко у основания, виднелось что-то похожее на подземные озёра или резервуары чёрного света; туда меня, разумеется, никто не собирался пускать. Над всем этим не было неба. Только багровая глубина, в которой медленно двигались тени огромных существ — слишком далёких, чтобы рассмотреть, и слишком живых, чтобы принять их за облака.

Мы шли по мосту из тёмного стекла, и под ногами иногда проступали алые нити, как будто в его толщу были впаяны живые сосуды. Я всё время ждала, что внизу разверзнется пустота, но мост держал. Кайрос не торопил и не объяснял заранее, куда именно ведёт меня. Только один раз, заметив, как я стараюсь не смотреть вниз, сказал:

— Не заставляй себя привыкать сразу ко всему. Здесь и местные не ко всему привыкли.

— Очень человечное замечание для демона, — ответила я.

— Власть редко переживает века без наблюдательности. А наблюдательность всегда немного человечна.

Мне хотелось съязвить сильнее, но сил уходило слишком много на то, чтобы просто смотреть. Вблизи столица оказалась не только страшной, но и невыносимо детальной. На одном мосту продавали ткани, переливающиеся так, будто их ткали из дыма и рыбьей чешуи. На другом сидела старая демоница с шестью руками и чистила яблоки с чёрной мякотью, споря с соседкой о цене на какой-то редкий металл. По узкой лестнице, цепляясь за перила, бежали дети с маленькими кожистыми крыльями, похожими на складные плащи. У высокой арки стоял писец без лица — возможно, родич Тени, — и принимал у прохожих жетоны доступа в нижние сектора. Рядом, в тени колонны, трое рабов ждали хозяина с выражением той особой неподвижности, которую я уже научилась ненавидеть: когда тело ещё живое, но слишком долго привыкало не привлекать к себе внимания.

— Зачем вы показываете мне это? — спросила я наконец.

— Чтобы ты понимала, против чего именно однажды захочешь идти, — ответил Кайрос.

— Против города?

— Против порядка, который город считает естественным.

Он говорил спокойно, но мне не нравилось, как легко в его голосе уживались честность и принадлежность к этому миру. Тогда я ещё не умела выдерживать эту двойственность без злости.

Мы спустились на площадь под огромным куполом. Стекло над нами было не прозрачным, а дымчатым, и сквозь него багровая тьма казалась приглушённой, будто кто-то всё-таки решил подарить городу подобие защиты. Под куполом цвели сады. Не милые человеческие клумбы, а длинные ряды тёмных деревьев с серебряной листвой, кусты с почти чёрными цветами, бассейны, где вместо рыб плавали тонкие светящиеся существа, похожие на обрывки рукописных букв. Воздух пах влагой и цветочным ядом.

— Здесь собирают тех, кто не может долго жить под открытой глубиной, — сказал Кайрос, заметив мой взгляд. — Людей. Некоторые фейри. Больных. Детей.

— У вас есть место, где вы прячете детей от ада, и при этом вы всё равно считаете нормальным покупать людей на аукционе.

— Именно поэтому я и привёл тебя сюда, — ответил он.

Я промолчала, потому что в этот раз не знала, какой удар выбрать. Ненависть была простой, пока ад оставался монолитом. Гораздо труднее жить рядом с миром, который умеет быть противоречивым: жестоким и заботливым, рациональным и чудовищным, красивым и устроенным на рабстве.

На дальнем конце площади играли музыканты. Один бил по длинному металлическому барабану, второй тянул смычком по струнному инструменту, похожему на смесь арфы и рёберной клетки. Музыка шла по куполу тяжёлыми кругами. Люди в толпе — демоны, фейри, полузвери, существа, у которых я не могла даже определить анатомию, — оборачивались на меня не скрываясь. Одни с любопытством, другие с презрением, третьи с таким расчётом, будто уже прикидывали, какой из слухов обо мне окупится лучше.

И тут я впервые поняла, насколько заметна. Пока я жила в западном крыле, мне казалось, что мой ужас целиком принадлежит мне. Но здесь, на площади, выяснилось: моя история уже давно обросла чужими словами. Нулевой источник. Ошибка ритуала. Девочка из мира без магии. Та, за кого спорили Шестеро. Та, кого пока ещё не сломали. Я стояла в центре чужого города и вдруг почувствовала не только уязвимость, но и странное, совсем неуместное высокомерие. Пусть смотрят. Я тоже на них смотрю.