Анастасия Дес – Я попала в рабство к демонам на 1000 лет (страница 4)

Он сказал это так, будто речь шла не о первой неделе плена, а о входе в механизм, который существовал задолго до всех нас и переживёт ещё не одну войну. Я тогда не понимала даже азбуки этого мира, но позже выучу главное: Контракт держался не на одной печати и не на одной крови. У него было четыре круга.

Первый круг — сам факт перехода. Если душа пересекала границу между мирами через имперский разлом, закон уже считал её затронутой, даже если переход был ошибкой. Второй — Дом, на который такую душу записывали. Дом отвечал не только правом владения, но и сохранностью сосуда, полезностью источника и тем, чтобы чужая сила не разнесла равновесие Империи раньше срока. Третий — личные права тех, кто входил в Дом и был вписан в протокол доступа. Четвёртый — воля самого источника. Самый слабый из кругов. И именно поэтому самый опасный для всей конструкции, если вдруг не исчезал до конца.

Тогда мне этого, конечно, никто не объяснил человеческим языком. Но позже я пойму: Малхусу по закону отходило телесное выживание и обучение. Эзре — знание, архивы, иллюзии и всё, что касалось памяти Империи. Тени — внутренняя целостность, потому что без неё источник расползался раньше, чем успевал принести хоть какую-то пользу. Веридис отвечала за ритуалы, медицину и храмовую чистоту протокола. Люциану полагались те контуры силы, которые в Империи относили к телу, желанию и эмоциональному кормлению, — но не раньше дозволенного срока. Кайрос держал время, юридическую непрерывность и самую опасную часть любой клетки: объяснение, почему она вообще считается порядком.

Совет Старших вмешивался, только если Дом нарушал равновесие слишком явно или если источник становился политической угрозой. Всё остальное оставляли внутри Дома, будто власть, разделённая на шестерых, от этого становилась не менее жестокой, а более надёжной.

И всё же даже у меня оставались крошечные, почти незаметные точки влияния. Я могла отказываться от добровольных формул. Могла не отдавать имя сверх того, что уже было украдено переходом. Могла менять смысл отдельных ритуалов, если успевала потребовать точной записи принуждения. Могла — теоретически — дожить до конца срока и обратить право вспять. Империя презирала человеческую волю. Но именно поэтому не до конца умела рассчитывать, что бывает, если воля не исчезает.

Он произнёс это не злорадно. И именно это напугало меня сильнее всего.

Потому что в его голосе не было желания причинять боль. Только уверенность того, кто знает порядок вещей и действует внутри него без колебаний.

Торги закончились.

Но мой плен — только начинался.

Глава 3. Дом Шестерых

Меня не повели в подвал и не бросили в клетку.

По какой-то нелепой логике это оказалось даже страшнее.

Через длинные галереи, где между колоннами текли красные огни, меня привели в западное крыло дворца и остановили перед двустворчатой дверью. Дверь была вырезана из чёрного дерева. На ней переплетались ветви и змеи, а в центре красовался герб: шесть соединённых колец, прошитых одной линией.

— Твой этаж, — сказала Веридис. Она лично сопровождала меня от амфитеатра, и от этого у меня неприятно тянуло под рёбрами. — До особого распоряжения ты живёшь здесь.

Пока мы шли по западному крылу, я впервые по-настоящему увидела дворец, в котором мне предстояло провести срок, длиннее любой человеческой истории, доступной моему воображению. Он не был похож на замок из книжек, где мрак работает как декорация. Здесь всё действительно строилось для существ с другим телом, другой скоростью и другой мерой права. Потолки были слишком высокими не из роскоши, а из расчёта на крылья, рога, тёмные вспышки магии и привычку занимать пространство без извинений. Лестницы проектировали так, будто никто и не думал о человеческом шаге; поручни заканчивались там, где у человека только начиналась потребность в опоре; окна открывались не наружу, а в багровую глубину, словно у этого мира и не существовало идеи защищённого горизонта.

Крыло пахло не пылью, как старые дома на Земле, а воском, нагретым камнем и чем-то ещё — будто дождём по железу, если железо пролежало тысячу лет под чужой молитвой. В нишах стояли статуи древних существ с человеческими лицами и слишком нечеловеческими позами. Между колоннами тянулись тёмные гобелены, на которых не битвы изображались, а договоры: рука над чашей крови, нити, связывающие шестерых, дерево, корнями врастающее в грудную клетку мира. Даже искусство здесь не рассказывало о красоте отдельно от власти.

И всё же дворец не был безобразным. В этом заключалась одна из первых подлостей Империи. Она умела быть прекрасной. Чёрный камень в свете синих факелов сиял, как отполированный обсидиан. Металл на створках дверей вился тонкими ветвями, будто сам рос из дерева. Багровая тьма за окнами не просто пугала — она завораживала, как глубокая вода ночью. Если бы я попала сюда не как купленный товар, а как туристка из мира, которому всю жизнь не хватало настоящего чуда, я, возможно, задохнулась бы от восторга. Ад очень рассчитывал на эту слабость любого пришлого существа: сначала дать глазам привыкнуть к красоте, а уже потом объяснить цену.

Она открыла дверь.

Комната была огромной. Высокие окна, за которыми висела багровая темнота. Кровать с тёмным балдахином. Камин. Стол у стены. Книжный шкаф. Купальня за полуоткрытой дверью. Всё выглядело слишком роскошно для камеры и слишком чуждо для дома.

— Что это? — спросила я.

— Твои покои.

— Вы издеваетесь?

— Отчасти, — сказала Веридис. — Но не сейчас. У роскоши та же функция, что и у цепи. Она заставляет забыть, что дверь всё равно заперта.

С этими словами она щёлкнула пальцами. На пороге появилась служанка с серой кожей и пустыми глазами. Губы у неё были сжаты в ровную линию, слишком ровную для живого лица.

— Иллира будет приносить еду, одежду и всё необходимое, — сказала Веридис. — Не пытайся использовать её против нас. Язык ей вырвали задолго до тебя.

Иллира не вздрогнула. Не отвела глаз. Только чуть склонила голову.

— Зачем вы это сделали? — вырвалось у меня.

— Я — нет. Но не обольщайся, человеческая девочка: здесь молчание часто выживает дольше речи.

Она развернулась, но у самой двери остановилась.

— Сегодня твоя первая ночь по Контракту.

У меня по позвоночнику словно прошёл ледяной нож.

— С кем?

— Не с тем, кого ты боишься.

— А кого я должна бояться?

Веридис улыбнулась уголком губ.

— Скоро научишься различать оттенки ужаса.

Дверь закрылась.

Я осталась одна — если не считать Иллиры, которая бесшумно двинулась к шкафу и начала выкладывать на кровать чёрную рубашку, полотенца и тонкую белую сорочку.

— Нет, — сказала я. — Даже не думай.

Она повернулась ко мне. В её пустых глазах не было ни злобы, ни жалости — только усталое знание того, что некоторые вещи происходят вне зависимости от желания.

Я сделала шаг назад.

— Не трогай меня. Я сама.

Иллира кивнула и указала на купальню.

Я вошла внутрь, заперла дверь и прислонилась к ней спиной. На несколько секунд мне удалось удержать дыхание ровным. Потом колени подломились.

В купальне всё было из чёрного камня с золотыми прожилками. В огромной ванне клубился пар. На полках стояли сосуды с маслами, мылом, какими-то солями. На полу лежали мягкие тёмные ковры.

Я смотрела на это великолепие и понимала, что плачу не от страха, а от бессильной злости.

На Земле роскошь означала праздник, успех, чью-то завистливую мечту. Здесь роскошь была частью подчинения. Мне давали тёплую воду, чистое бельё, мягкую постель — не потому, что уважали, а потому, что целый товар стоит дороже разбитого.

Я села прямо на пол.

Перед глазами вспыхнуло мамино лицо под дождём. Если время между мирами течёт не так, может быть, там прошло не больше часа. Может быть, она ещё бегает по двору. Может быть, полиция уже ищет камеры. Может быть, она ещё верит, что меня можно найти.

Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.

Паника накатывала волнами. Каждая казалась последней, смертельной, но после неё приходила новая. Я сидела так долго — пока вода в ванне не перестала дымиться густо и не стала просто горячей.

Потом я разделась и опустилась в неё.

Жар обжёг кожу. Не просто неприятно — почти болезненно. Но вместе с этим я впервые почувствовала своё тело по-настоящему. Оно было целым. Живым. Мой пульс бился в горле и запястьях.

«Они купили тело», — подумала я.

Мысль пришла неожиданно ясно.

«Но душу — нет».

И именно на этой мысли я заставила себя дышать ровно.

Когда я вышла из купальни, Иллира уже исчезла. На кровати лежала тонкая белая сорочка. Я посмотрела на неё, потом на свою серую худи, грязную после двора и портала.

Выбор был смешон и всё-таки важен.

Я надела худи.

Пусть хоть что-то на мне будет моим.

Тень возник беззвучно.

Окно не открывалось. Дверь не скрипела. Но когда я подняла голову от кровати, он уже стоял у стены, как будто всё это время был частью темноты и просто наконец отделился от неё.

Высокий. В длинном плаще. Капюшон низко натянут. Лица не видно.

Я встала.